Прошедший День Победы снова оживил в обществе дискуссии на тему того «с кем мы». К счастью, о том что мы – с побежденными заговаривают только на ультраправом маргинесе. А вот разговоры о праздновании на западноевропейский манер звучат очень настойчиво. Дескать, хватит нам советской символики и прочтения той войны, хотим быть «вместе со всем цивилизованными миром». Чтобы понять, с какими мы победителями, надо сначала четче понять, кого мы победили.

Расовая доктрина

Расовая доктрина нацистов в общих чертах, известна всем – некая «нордическая раса», наделенная особыми способностями, имеет право переустроить мир по своему усмотрению, при этом для низших рас предусмотрена роль рабочего скота, а для «антирас» (евреи, иногда добавлялись и цыгане) – полная изоляция либо уничтожение.

Но здесь Германия не изобрела ничего уникального. Расизм всегда шел в паре с европейским колониализмом, с самого его зарождения, то есть XVI века. Первоначально он имел религиозную закваску – державы-колонизаторы должны были нести «свет Христа» коренным народам вновь открытых стран. Это изначально сопровождалось самым диким грабежом и насилием – достаточно вспомнить систему «энкомьенда» в испанских колониях Америки, повлекшую за собой массовую гибель туземцев.

Энкомьенда — система принудительного труда индейцев в Латинской Америке

Но традиционные верования покоренных народов отмирали, а религиозный фанатизм позднего Средневековья все больше замещался в Европе духом молодого капитализма. Тогда понадобилось иное обоснование господства европейцев над уже большей частью христианизированными, но по-прежнему неевропейскими народами.

Собственно, расизм обрел свои завершающие черты именно тогда. Законодательно он выражался во множестве норм – например, классическое «правило капли крови» в английских колониях, по которым человек с какой-то долей африканской крови автоматически признавался «негром» с соответствующим поражением в правах. Или еще более сложные «расовые градации» в испанских колониях, которые тщательно фиксировали в человеке европейскую, индейскую и африканскую кровь, с соответствующим указанием его социального статуса.

Вскоре приспело и «научное» обоснование. Например, доктора южных штатов США совершенно серьезно уверяли, что чернокожие подвержены особой болезни «лености», которая не позволяет им эффективно трудиться, но от которой излечивает физическая боль. А значит, бичи надсмотрщиков на плантациях – не жестокость, а просто терапия. Такие «научные исследования» массово печатались в первой половине XIX века, когда был поднят вопрос об отмене рабства.

Первым, кто попытался обобщить все эти представления, был француз Жозеф Артюр де Гобино. В его работе «Эссе о неравенстве человеческих рас» прямо говорилось, что светлокожие европейцы от природы обладают особыми способностями и талантами, которых лишены иные расы, а значит, естественным образом должны доминировать в мире. Кстати, внутри европеоидной расы он тоже предполагал градацию, ставя романские и германские народы принципиально выше иных «белых». Потом такие работы пошли одна за другой – кстати пришлось и тогдашнее европейское увлечение френологией. Эта лженаука, согласно постулатам которой форма черепа, выемки или впадины на нем определяют интеллектуальные и творческие способности человека, преступные наклонности и т.п. А поскольку у различных рас и народов форма черепа объективно различается, то…

Жозеф Артюр де Гобино

Иными словами, к 1920-м гг. европейское общество было психологически вполне подготовлено к идее, что расы и народы неравны, а европейцы обладают способностями и умениями, которых физически не может быть у иных народов. Нацистские всходы поднялись на хорошо удобренной почве.

Восток и Запад

Нигде идеи расового превосходства не сказались так четко, как при переустройстве мира согласно идеям нацистского «нового порядка». Мы с советских лет повторяли, что, мол нацисты несли всему миру порабощение. Ну, свободы нацисты точно никому не несли, и все же их отношение к разным народам было очень дифференцированным. Считая немцев лишь частью «германской нордической расы», нацисты предлагали очень выгодные условия сосуществования родственным им нациям. Неслучайно оккупационные режимы в Дании, Нидерландах, Норвегии были подчеркнуто «толерантными», которые сами нацисты определяли как «оккупация в белых перчатках» (Уинстон Черчиль иронически назвал Данию в системе Третьего Рейха «любимая канарейка громилы», именно намекая на подчеркнутую предупредительность и уважение, которое немецкие оккупанты проявляли в этой стране). В тех же Нидерландах некоторое время после оккупации даже не была запрещена Компартия.

Чуть более жестким был режим в оккупированной части Франции – у многих немцев жива была еще обида за разгром в Первой мировой войне. Тем не менее, и во Франции вопрос о самом существовании государства не стоял – цель нацистов была лишить Францию претензий на великодержавие, но вовсе не уничтожить страну как таковую. Кстати, и завоевания, в прямом смысле слова, Великобритании Гитлер вовсе не планировал – он, опять же, просто хотел заставить Альбион смириться с европейским лидерством Германии, на что гордые британцы идти не хотели. Уже после разгрома под Дюнкерком Берлин не раз пытался прощупать британцев на предмет заключения мира – на достаточно выгодных, с учетом их военных неудач, условиях.

Все это резко контрастировало с политикой на Востоке. Уже в Чехии, связанной с Германией многовековыми связями, ни о каких «белых перчатках» речи не заводили. В «Богемии и Моравии» был внедрен режим откровенного национального унижения. Страна управлялась немецкими чиновниками, чехам предоставлялось право молча работать на Третий рейх и не вспоминать, что они чехи. Рассекреченные уже после войны планы «окончательного решения чешского вопроса» показали, что нацисты планировали полное онемечивание Чехии с частичным выселением, частичной ассимиляцией славянского населения.

Еще хуже обстояли дела в Польше – там был просто установлен режим откровенного террора, жертвами которого стали сотни тысяч поляков. «Польская нация отныне историческое понятие» заявил губернатор Ганс Франк, и политика его администрации была соответствующей. Ни о каком партнерстве, пусть даже неравноправном, никто и не заикался – полякам отводилась роль бесправной рабочей обслуги.

Едва ли стоит отдельно характеризовать политику нацистов на оккупированных территориях СССР вообще, в Беларуси в частности – она общеизвестна. Эта политика была воплощением многовековой практики европейского колониализма, помноженной на расовую доктрину и концепцию «тотальной войны».

Сюда же относится патологический антисемитизм нацистов. Восстановить обывателей (и далеко не только немецких) против евреев оказалось сравнительно просто – этот ближневосточный народ за многие века так и не стал в Европе своим. Его чуждое, неевропейское происхождение помнилось всегда, а «неправильные» черепа были излюбленной темой обсуждения европейских френологов еще в конце XIX века.

«Со всем цивилизованным миром»

Германский нацизм покоился на трех китах – первый из них это расовая теория, второй – идея «корпоративного общества», полностью перестроенного одной партией, третий – оголтелый вождизм, вера в то, что вся энергия нации сосредоточилась в одном человеке (Heil Hitler – отсюда же).

И, хотя именно на Германию повесили вину за все эти теории, чисто немецких изобретений и тут не было. Идея переустроить общество на основах радикального национализма выкристаллизовалась еще в самом начале XX века в виде ультраконсервативных движений, причем возникали они повсюду. Потом из них проклюнулись «железная гвардия» в Румынии, «Аксьон франсез» во Франции, испанская «фаланга традиционалистов», венгерские «скрещенные стрелы», не говоря про хрестоматийных итальянских чернорубашечников. Все это были правые ультраохранители, исходившие из того, что «национальным ценностям», понимавшимся в духе крайнего национализма и консерватизма, угрожают «слева», и, значит, надо их защитить. Список врагов был стандартный – «красные», гнилые гуманисты, масоны, нацменьшинства. Идеологи фашистского общества также были далеко не только из Германии – тут и француз Шарль Моррас, и румын Корнелиу Кодряну, и итальянец Джовани Джентиле, и испанец Хосе Антонио Примо де Ривера.

Шарль Моррас

То есть немцы вообще, и Гитлер в частности, просто шли в тогдашнем общеевропейском тренде, зайдя в этом направлении дальше всего. Но это был общий тренд именно что «всего цивилизованного мира», где фашизм поднимался все более активно. Может быть потому Третьему Рейху удалось создать целый блок союзных ему государств, а в его вооруженных силах, кроме немцев, была масса добровольцев из почти всех стран Европы.

Победа такой идеологии для европейских государств значила бы потерю гражданских свобод, следование в германском фарватере, точечное уничтожение несогласных. Для народов СССР, прежде всего славянских, для восточноевропейских славян, для «инородцев» Европы (евреев, цыган) она означала бы либо уничтожение либо колониальное рабство. Для Великобритании или Франции это была война за престиж, интересы, достоинство, пусть даже за свободу – но для нас это была война за существование. Понимая это, вы сможете ответить себе на вопрос – нужно ли нам в этот день обезьянничать со «всего цивилизованного мира».

Евгений Саржин

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ