Весной этого года почти незаметно прошел юбилей – 50 лет «Красного мая». События полувековой давности кажутся не самыми актуальными сейчас, между тем, это тот урок истории, который следовало бы выучить.

Даже люди, которым далека история политических движений в Западной Европе, конечно, слышали про «Красный май». Баррикады, перегородившие улицы Парижа, над которыми реяли красные флаги и звучали революционные песни, длинноволосые студенты, сражающиеся с полицией – очень красивый образ, который потом эксплуатировали и кинорежиссеры, и писатели. Тогда казалось, что Франция встала на дыбы. Однако революции не случилось.

Чтобы понять, что же все-таки случилось, надо понять, какой была Франция шестидесятых. «Красный май», в определенном смысле, доказательство тезиса, что в стране, где все отчаянно плохо, беспорядки не происходят – люди заняты элементарным выживанием. Во Франции не было отчаянно плохо. Более того, с 1950-х наблюдался устойчивый рост экономики и благосостояния, фундамент того самого сытого «потребительского общества», которое так очаровывало позднесоветских обывателей и позднейших «евроинтеграторов». Можно ли сказать, что построившие баррикады студенты просто бесились с жиру?

Пожалуй, нет, если, конечно, не смотреть с точки зрения абсолютной нищеты, где гарантированный кусок хлеба является пределом мечтаний. Экономический рост имел обратную сторону – четче чувствовалось различие между богатыми и бедными, и, в частности, в предшествовавшие 1968-му годы заметно увеличилось количество безработных.  Разрастание «среднего класса» и его повышающийся жизненный уровень заставляли тех, кто в него не попал – заводских рабочих, иммигрантов, людей, не имеющих престижных профессий – острее чувствовать свою обделенность. И если часть молодежи, рассчитывая на положение родителей, надеялась на теплое место в будущем, то немало было и тех, кто обоснованно опасался получить по завершению образования пособие по безработице или малооплачиваемую, тяжелую работу. И оставаться на ней годами, пока его сверстники богатеют. Но экономика – это не все. В массовых беспорядках во Франции конца 1960-х едва ли не большую роль сыграл психологический фактор.

Отцы и дети

Когда французские родители – добропорядочные буржуа или даже консервативные рабочие – вдруг видели, как их ребенок с длинными волосами и красной повязкой на рукаве распевает кубинские революционные песни, они, конечно, испытывали шок. Это казалось им необъяснимым. Между тем объяснение было простым – за истекшие два десятилетия во Франции сменилось поколение. Не только в биологическом смысле. Пришли новые люди.

Ритм жизни XX века стремительно ускорился по сравнению с предыдущими успехами (о головокружительном ритме нашего века говорить здесь не будем), а события вроде мировых войн или распада колониальных систем вызывали тектонические сдвиги в общественном сознании. Старшее поколение французов родилось до войны. Они знали, что такое беднота и действительно массовая безработица, видели флаг Третьего Рейха над Парижем. Кроме того, они еще остаточно впитали в себя осколки прежней, традиционно-католической Франции, даже те, кто не был особо верующим. А вот их дети были уже другие.

Это было поколение, которое росло на руинах прежних представлений о мире. Французской империи больше не было – даже почти родной Алжир уплыл. Авторитет французской армии и французского патриотизма был сильно подорван в их глазах катастрофой Второй мировой войны и безуспешной, но кровавой войной за сохранение Алжира. Они читали битническую литературу, слушали ритм-н-блюз и рок-н-ролл, и впитывали эту данность, как свою. У них все меньше оказывалось общего с миром старой добропорядочной Франции.

А старой и добропорядочной Францией уже десять лет управлял генерал Шарль де Голль. Человек, который родился в прошлом, с точки зрения 1968-го года, веке (в 1890-м году) в консервативной семье и который к 1968-му году был стариком, пусть стариком еще крепким. Де Голль воплощал собой Францию, такую, какой он воспринял в детстве – то есть до не то что Второй, но и Первой мировой войны. Новейших веяний молодежной культуры и просто жизни этот кадровый военный не знал и особенно ими не интересовался. Его окружали «голлисты» — представители старшего поколения, исходившие из его представлений о служении Франции.

Им казалось, что молодежь должна априори воспринять их ценности и идеалы. Французской же молодежи, или, по крайней мере, очень значительной её части, казалось, что ими управляют безнадежно отсталые стариканы с отжившими представлениями и трясущимися руками. Эти стариканы вдобавок освящали мир, где было много социальной несправедливости, где одним суждено было стать богатыми, другим – оставаться бедными. И именно среди тех, кто чувствовал, что его судьба – второе, леворадикальные настроения распространялись, как огонь по соломе.

Несостоявшаяся революция

Дальше случилось то, что случилось. Толпы на улицах, выросшие за ночь баррикады, ожесточенные стычки с полицией, самодеятельность революционных комитетов. Казалось бы, революция назрела. И здесь многим, наверное, вспоминаются события последнего десятилетия – «арабская весна», смена власти в Сербии или Грузии, два майдана на Украине. Можно ли эти события называть революциями – очень спорно, но к радикальной смене власти и курса они в любом случае привели. Тем не менее, 1968-й год ни к чему такому не привел.

Потому что, несмотря на внешнее сходство, были и существенные внутренние отличия. Во-первых, французские беспорядки не поддерживала ни одна влиятельная внешняя сила. Советское посольство не было негласным штабом беспорядков, как были ими американские посольства в арабских странах и на Украине. В СССР, которым правили такие же консервативные старики, французских «новых левых» тоже не понимали и опасались. Во-вторых, в Грузии, Сербии, Египте, на Украине всегда были силы внутри политической элиты, которые были нацелены на смену правящей верхушки – они поддерживали СМИ, раздувавшие революционную истерию, не давали угаснуть конфликту, готовы были подхватить власть, стоит лишь ей ослабеть. Во Франции напуганный «красной опасностью» истеблишмент, забыв разногласия, временно сплотился вокруг власти.

Сказалось, впрочем, и то, что привлекательной для большинства идеи уличные бунтари выдвинуть не смогли – абстрактные крики про «революцию», броские граффити в стиле «Будем реалистами, потребуем невозможного» не были программой и как таковая быть принятыми не могли. Несмотря на все сложности, во Франции сложился очень немалый слой людей, чей быт был неплохо налажен (часто после многих лет изнурительного труда), эти люди боялись потерять нажитое, бросившись очертя голову за длинноволосыми горлопанами. Это «молчаливое большинство», в конечном итоге, погасило волнения своим молчаливым же неприятием. Французский «майдан» ярко вспыхнул и погас.

Тем не менее, оплеуху голлисты получили звонкую. Консерваторы обвинили де Голля в неумении удержать порядок в стране, левые – в жестокости (когда начались беспорядки, он потребовал «выписать этим молодцам успокоительное» отправив на улицы полицию, что лишь еще больше разожгло страсти). Так или иначе, его политическая карьера была окончена. Менее чем через год он проиграл предложенный им же сами референдум и ушел в отставку.

Трудно сказать, о чем думал ушедший на пенсию генерал в свои последние месяцы (де Голль умер  в 1970-м году). Возможно, о том, почему он не смог понять молодежь своей же страны, а эта молодежь не понимала его.

«Красный май», во многом являвшийся молодежным бунтом, показал, что происходит при смене поколений и при неумении понимать молодых. Позже этим озаботились технологи всевозможных «цветных революций» в стиле Джина Шарпа. Но это уже совсем другая история…

Евгений Саржин

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here