Строго говоря, нельзя сказать, что в Беларуси остро стоит языковой вопрос – таковым он является только в головах некоторых людей. Большинство граждан однозначно выбрало русский, не видя, впрочем, проблемы и при необходимости прочесть текст на белорусском или поговорить с редким «беларускамоўным». Тем не менее определенные политические силы упорно стараются создать у белорусов своеобразный «комплекс вины» — «страна называется Беларусь, так почему вы не говорите по-белорусски?».  Тезис «один народ—одно государство—один язык» обманчиво прост и легко ложится на восприятие обывателя. Его мы постоянно можем слышать от белорусских националистов (впрочем, он является просто фрустрацией). Их украинские альтер-эго сделали данный тезис предметом псевдорелигиозного культа, сомневаться в котором равносильно государственной измене. Ирония состоит в том, что он никогда и нигде не работал на практике.

Лингвистические лоскуты

«Как же?» — возразит начитавшийся националистических агиток человек. Вот ведь: Германия – немецкий язык, Франция – французский язык, Италия – итальянский и так далее. За таким ответом будет стоять полное незнание истории — ни политической, ни лингвистической.

Для начала – в Европе нет практически ни одной монолингвальной страны. Пока еще – глобализация потихоньку к этому ведет, возможно, приведет через пару поколений, но пока – правда нет. Пример Франции здесь является наиболее характерным – эта страна, с этнической и языковой точки зрения изначально была самой натуральной «лоскутной империей». Когда в первой трети XIX века вставал вопрос о всеобщем образовании, и, шире – о французской гражданской нации – оказалось, что чуть не треть детей школьного возраста во Франции не франкоязычны, мало того, иногда вообще не знают французского. В Бретани, Гаскони, многих районах Лангедока и Прованса, в Эльзасе и на Корсике путешественник-парижанин часто обнаруживал себя в затруднении – ему приходилось целенаправленно искать человека, владевшего французским, чтобы, скажем, спросить дорогу. Путь решения «земля свободы» выбрала самый простой – безжалостное выкорчевывание всех остальных языков. За недостатком места не будем расписывать его подробно, но судьба нефранкоязычных детей во французских школах часто была тяжелой.

Что же теперь? Нефранцузские языки страны отмирают – их практически не услышать в городах, и даже в селах французский их теснит. Но все ж местами они еще трепыхаются. Кое-где существуют субсидируемые местными общинами школы на областных языках, есть музыкальные коллективы и писатели, по-прежнему их использующие, есть политические и культурные организации, пытающиеся пропагандировать нефранцузские идентичности. Что характерно, французская власть их не запрещает, не видя в них опасности – глобализация и престиж французского языка делают свое дело, оттесняя бретонский, окситанский, корсиканский, эльзасский и другие языки в историю.

Но разве монолингвальны остальные страны? В Италии, помимо стандартного итальянского языка, существуют и признаются сардский, фриульский, ладинский, теперь уже – венетский и сицилийский языки. Есть движение за признание языками пьемонтского, ломбардского и некоторых других диалектов. В крошечных Нидерландах официальным, помимо нидерландского, является фризский язык, кроме того, признается существование лимбургского и нижнесаксонского. Многоязычие Испании записано в её конституции. Даже в Польше, которую любят приводить как пример «абсолютно мононациональной» страны, официально признано существование кашубского языка, и, с оговорками – еще и силезского.

Про Азию говорить не приходится в принципе – вьетнамская конституция официально насчитывает в стране более 50 народностей, каждая с собственным языком. Продолжать?

Уже из этого беглого взгляда ясно, что тезис «один народ—один язык—одно государство» никуда не годится и нигде не работает.

Куда доведет язык

Одним из базовых отличий человека от животного является то, что человек должен общаться. Чем сложнее человеческое общество, тем выше потребность в общении. Этот принцип работал уже в самых ранних обществах. Когда древнегреческая культура резко пошла на подъем, превратившись в одну из ярчайших для своего времени, понадобился язык, который будет это выражать. Им стал не просто древнегреческий, а именно его аттический диалект – на его основе сформировался «койне», общий язык всего греческого мира. Завоевания Александра Македонского привели к мощному распространению этого языка – очаги эллинистической культуры возникли от долины Инда до Египта. Конечно, язык вышел из среды только этнических греков – его учили и им пользовались люди самых разных национальностей, создав совокупно культуру, именуемую «эллинизм».

Потом пришел период «удобренного» греческой культурой Рима — латинский язык распространился из маленькой области в центре Италии на пол—континента. Нет, римляне не вводили всеобщего образования, где детей били указкой по пальцам за ответ не на латыни (как делали во Франции и Великобритании с нефранко/англоязычными детьми). Просто наиболее предприимчивым людям нужен был общий язык, чтобы вести дела, путешествовать, приобщаться к передовой для того времени культуре – и, конечно, им стала латынь. Впрочем, в восточных областях империи она так и не смогла вытеснить греческий язык— за ним стояла мощная культура в чем-то превышавшая латинскую. Новейшее время дало новые мировые языки. Английский, французский, испанский, китайский и, конечно, русский часто распространялись на территории за пределами места их зарождения жесткими и жестокими методами (причем, вопреки известным у нас мифам, политика Российской империи, не говоря об СССР, была далеко не самой суровой в этом отношении), но насилие никогда не было единственным фактором распространения. Все возраставшее общение между людьми разных национальностей, необходимость создать универсальный языковой код обусловили то, что языки имперского центра усваивались и становились родными среди людей разного происхождения, иногда и расы. Так возникли англофония, франкофония, испанофония, лузофония, русофония.

Характерно, что когда имперский центр не был способен  к культурной и организационной работе, его язык популярным не становился. Например, существование персидской империи Ахеменидов не привело к широкому распространению персидского языка – персы в культурном плане ничего не смогли предложить покоренным ими народам, знание персидского языка было бесполезным. Точно так же османский язык, официальный в Османской империи, не оставил практически никаких следов в культурной жизни огромных территорий от Алжира до Сербии – по той ж причине. Что еще раз показывает – одно лишь насилие в распространении языка неэффективно.

Зубную пасту обратно в тюбик

XX век сопровождался технократическими мечтами – сияющее будущее, покорение космоса, создание мегацивилизации. Все эти мечты опирались на необходимость коллективного труда людей разного происхождения, невозможного без средства коммуникации. Потому и возникали яркие, хоть и оказавшиеся практически бесполезными, проекты «общечеловеческих» языков – эсперанто, интерлингва и т.п. Бесполезными оказались они в том числе потому, что за ними отсутствовала политическая воля, единый центр, который бы регулировал их распространение, а главное — производил продукт, доступ к которому открывало бы знание языка.

Иная ситуация была с языками, за которыми стояла давняя государственная традиция, мощные культурные центры Парижа, Лондона, Мадрида, Пекина, Москвы и Санкт-Петербурга. Здесь работал тот же принцип, по которому «расползался» по античному миру древнегреческий язык—койне, а потом латынь.

Лично я ни в коем случае не хочу сказать, что белорусский язык не нужен или бесполезен – он выразителен и красив, в его использовании есть свое очарование. Очевидно, что есть люди, которым он нужен и важен, этих людей необходимо уважать.

Но – что также очевидно любому трезвомыслящему человеку – знание русского языка открывает путь к куда более широким возможностям, и даже тотальная белорусизация этого не отменит. Кстати, именно поэтому белорусизация большинством белорусов и не поддерживается. Утверждать, что язык должен быть жестко привязан к этничности, что русским может пользоваться только коренной, посконный великоросс в шестом поколении – такой же абсурд, как утверждать, что англоязычным может быть только англосакс, а испанскую культуру считать родной только расовый кастилец. Зубную пасту невозможно затолкать обратно в тюбик, ни в каком отношении, и в этом смысле – тоже. Создание культурных надэтнических общностей – неизменная составляющая человеческой истории, которую не получится просто «отменить».

Творчество умалишенных

И людям, по-настоящему любящим и ценящим белорусский язык стоит подумать, какие новые смыслы стоит ему придать, чтобы человек хотел купить книгу, диск, открыть сайт на белорусском. Увы, вместо этого,  многие из них склонны предаваться мечтам, как «мы запретим русский, как на Украине» и все от Гродно до Гомеля будут говорить исключительно на «роднай мове».

Это контрпродуктивно. Кроме того, такого все равно никогда не будет.

Евгений Саржин

1 КОММЕНТАРИЙ

  1. Главная проблема белорусского языка теперь заключается в том, что его стараются сделать антирусским. Еще Яков Трещенок заметил, что новые белорусские тексты, извергаемые свядомыми белорусами, трудно понять, если не знаешь польского языка. Плюс новояз, то есть изобретение слов, плюс извлечение из хуторского бытия региональной, хуторской лексики. Так на смену балкону пришел гаўбец. В наши дни этот процесс уже захлестывает. Все делается по принципу «абы не так, як раньш было». Вот только раньш были не только литераторы, но и прекрасная литература.
    Тот процесс, который так усиленно ведется «свядомыми белорусами», скорее всего, приведет к тому, что языку белорусскому придет гаўбец. Гаўбец в том смысле, что его в самом деле вытолкнут на своеобразный балкон, на котором столпится небольшой круг свядомых,а там эти свядомые будут общаться на понятной только для них мове. Сами себе писать книги, сами будут их читать, хвалить, присуждать премии. Остальной большой белорусский дом будет жить отдельно от них и говорить по-своему. Кстати, такую возможность еще Акудович заметил, когда его дочка, вернувшаяся из студенческой практики на белорусском селе, сказала отцу, что на белорусском селе не понимают приехавших на практику. Теперь опасность быть непонятыми для них становится все большей. Что ж, это их свядомый выбор. А языка жалко.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ