31 августа исполнилось сто лет со дня наиболее выдающейся военно-дипломатической операции времен Гражданской войны – освобождения Киева. Единоличным автором этой блестящей операции был генерал-лейтенант Николай Эмильевич Бредов (1873 – около 1945). Ниже мы расскажем о подробностях тех далеких событий…

Задача освобождения Киева, с февраля 1919 года находившегося в руках красных, была поставлена в Московской директиве А. И. Деникина. Для занятия города был предназначен так называемый Полтавский отряд, в который вошли 7-я пехотная дивизия, свежесформированный 5-й кавалерийский корпус (командир – генерал-лейтенант Я. Д. Юзефович) в составе 1-й и 2-й кавдивизий и Сводно-гвардейская бригада (командир – генерал-майор барон Н. И. Штакельберг), всего примерно шесть тысяч штыков и сабель. У красных было вдесятеро больше сил – прикрывавшие Киев советские 12-я и 13-я армии насчитывали 67 тысяч штыков. Но фронт к тому времени практически развалился, и большевики думали не столько об обороне Киева, сколько о его «зачистке» и эвакуации имущества. Тем более что с запада к городу быстро приближалась еще одна вооруженная сила – объединенные армии Западно-Украинской Народной Республики (ЗУНР) и Украинской Народной Республики (УНР), а именно 1-й и 2-й корпуса Галицкой армии ЗУНР и Запорожский корпус армии УНР под общим командованием бывшего австро-венгерского подполковника, а ныне генерального четаря (чин, равный генерал-майору) Антона Крауса[1]. Отношение к белым у галичан и украинцев было различным. Для первых русские не были врагами, в то время как петлюровцы ненавидели любую Россию, не важно, белую или красную. Тем не менее по отношению к объединенным украинским силам белые руководствовались простым приказом – украинцы должны или сдать оружие, или примкнуть к добровольцам, если же эти условия не будут выполнены, их следует считать такими же противниками, как и большевиков. В свою очередь, украинцам их командование предписывало воздерживаться от любых проявлений враждебности по отношению к белым.

Задачу освобождения Киева В. З. Май-Маевский поручил Николаю Эмильевичу Бредову.

Нет сомнения, что выбор именно его кандидатуры на эту роль был не случайным: во время штурма Царицына генерал успел проявить себя как мужественный и инициативный военачальник, кроме того, он хорошо знал местную специфику (Бредов долгое время служил и жил в Киеве), ориентировался в городе и прилегающих к нему районах. И наконец, освободителю Киева надо было проявить дипломатические таланты, ведь ему предстоял неизбежный контакт с представителями украинских вооруженных сил. Не последнюю роль сыграло и отличное знание генералом немецкого языка (в Галицкой армии он использовался наравне с украинским, так как она создавалась на базе укомплектованных украинцами частей австро-венгерской армии).

Проанализировав обстановку и не желая напрасных жертв, Бредов избрал оригинальную тактику. Он предоставил право вытеснить красных из города украинцам.

В итоге после непродолжительных оборонительных боев вечером 30 августа (в одном из них при не до конца выясненных обстоятельствах погиб Н. А. Щорс[2]) красные оставили Киев, и подошедшие первыми украинцы и галичане заняли его ключевые точки. На следующий день в Киеве должен был состояться парад с участием Петлюры. При этом сами украинцы считали, что добровольцы скованы боями в 80 километрах от города и опасности для них не представляют. На самом же деле первые разъезды группы Бредова появились на никем не охраняемом Николаевском мосту через Днепр тем же вечером 30 августа. Три полка из 5-го кавкорпуса Юзефовича двинулись по улицам, без лишнего шума разоружая все встречавшиеся по пути украинские и галицкие части.

Рядовой Н. В. Волков-Муромцев, участвовавший в этой операции, так вспоминал вступление в Киев: «Мост, с полверсты длиной, казался просто приманкой для засады. Впереди нашей линии шел Исаков, с другой стороны моста Мирский. На всех лицах напряжение. <…> Как только перешли, пеший разведочный отряд от роты Мирского полез по крутому обрыву, а мы, сформировавшись в колонну, пошли вверх по Николаевскому спуску. Подождав наверху остальные роты, мы шли вниз по Никольской и Александровской на Царскую площадь. Впереди шел Энден с отрядом. За ними тянулись остальные стрелки.

Тут наверху канонада звучала гораздо громче. Мы остановились у Арсенала. Разведки пошли в соседние улицы. Все поочередно гадали, кто это мог быть. Или кто-то бомбардировал подходы к Киеву, или красные от кого-то отбивались. Говорили, что наши перешли Днепр ниже по течению, другие – что это армия Шиллинга из Одессы, третьи – что это поляки, и т. д.

Когда мы наконец двинулись опять, улица была пуста. Только на Царской площади вдруг высыпал народ. Стали кидать цветы, девицы целовали солдат, кричали “ура”, махали русскими флагами.

Вдруг все замерло. Толпа прижалась на тротуарах. Энден с частью своего отряда разделился, поехал вперед по Крещатику, там вдали стояла колонна австрийцев в серо-голубых формах и кепи. На вид они были так же удивлены, как и мы. Сивчук прошептал:

– Да это австрияки, откуда они?

Подъехал батальонный. Все глазели на австрийскую колонну. Энден медленно ехал по середине улицы по направлению к австрийцам. Мы смотрели в ожидании. Энден вернулся и громко сказал:

– Они говорят, что они украинцы, командует ими какой-то Петлюра.

– Да ну их к черту! – сказал Исаков.

<…> Сейчас же возобновились крики “ура”, посыпались цветы, толкотня. Мы прошли до Бессарабки и остановились»227.

Офицер-танкист А. Д. Трембовельский[3] вспоминал: «При входе в город киевляне забрасывали танки цветами. Восторженнная толпа приветствовала нас криками “ура”, а на одной площади жители города встретили нас с бокалами шампанского»228.

Свой штаб Николай Эмильевич разместил в здании 5-й Киево-Печерской мужской гимназии[4]. Таким образом, украинские и добровольческие войска появились в городе одновременно.

Утром 31 августа обе вооруженные силы встретились в центре города, на Думской площади[5]. На Крещатике собралась многонациональная (в 1919 году в Киеве жили более 232 тысяч русских, 128 тысяч украинцев и 114 тысяч евреев) толпа горожан. Галичане и петлюровцы появились на площади в полдень и вывесили на балконе здания думы желто-голубой флаг, портреты Тараса Шевченко и Петлюры. Двумя часами позже в сопровождении священнослужителей подошли и добровольцы. Обе стороны вели себя корректно, эскадрон белых построился рядом с галичанами, а на просьбу генерал-майора Н. И. Штакельберга[6] разрешить принять участие в параде и вывесить на балконе думы также и русский флаг, генерал Краус ответил согласием. Всё шло к тому, что парад освободителей Киева получится совместным. Сначала рядом с украинским флагом на балконе думы вывесили несколько переданных из толпы маленьких русских флажков, а вскоре генерал Штакельберг своими руками укрепил там и большой триколор; собравшиеся на Думской площади горожане взорвались аплодисментами и криками восторга. Но тут произошло непредвиденное: только что назначенный комендантом Киева петлюровский полковник В. П. Сальский[7] приказал сорвать триколор с балкона, заявив: «Перед московським прапором не будемо парадувати!» Еще каких-то два года назад Сальский был русским подполковником, кавалером Георгиевского оружия, более того, судьба дважды сводила его с Бредовым – сначала в 1916 году на Северном фронте, затем в Военном министерстве Украинской державы, где Сальский служил в отделе пехотных школ. И вот теперь бывший русский офицер приказывал сорвать «московский» флаг со здания Киевской городской думы. Один из казаков выполнил приказ и передал флаг сотнику Божку, который картинно бросил полотнище под копыта коня Сальского. Результат этой выходки оказался предсказуемым – киевская толпа взревела уже от негодования. К Сальскому бросился один из верховых офицеров-добровольцев, на скаку вынимая шашку из ножен, но ординарец полковника зарубил его. На площади началась беспорядочная стрельба, причем огонь по петлюровцам и галичанам вели главным образом киевляне. После короткой свалки петлюровцы с галичанами бежали с площади и рассеялись по городу. Бредов отдал решительный приказ разоружить украинцев, и вскоре бо́льшая часть петлюровских войск сложила оружие; остальные скопились в районе вокзала и тщетно ждали приказов от растерявшегося командования.

Обескураженный генерал Краус (тоже едва не погибший, когда под его автомобиль кто-то бросил гранату) лично направился в штаб Бредова улаживать конфликт. После десяти минут ожидания Николай Эмильевич появился в комнате в сопровождении офицеров своего штаба. Крауса сопровождали отаман Виметаль, сотники Тавчер и Верниш, поручики Онишкевич и Чехович. Разговор шел по-немецки; это обстоятельство позволило украинскому историку Я. Ю. Тинченко 80 лет спустя иронизировать по поводу того, что «два немца на немецком языке решали судьбу славянского Киева». Но на каком еще языке Бредову было разговаривать с якобы украинским, а на деле австрийским генералом? Что же касается «немецкости» самого Бредова (дополнительно подчеркиваемой приставкой «фон», которая в реальности им не использовалась), то скажем коротко – Николай Эмильевич был русским во втором поколении (в протоколе его допроса 1944 года указано: «Русский, из дворян»), православным по вероисповеданию, и, самое главное, он был русским офицером, что и определяло всю его жизнь и судьбу…

Переговоры начал Краус:

– Господин генерал, наши войска после тяжелых боев заняли Киев; мы воюем против общего врага – большевиков. Мы оба воины, и политика нас не касается. Я пришел сюда, чтобы установить демаркационную линию, а потом вместе воевать с большевиками. Оставим политические недоразумения политикам.

Последовала пауза, после которой Николай Эмильевич жестко отчеканил:

– Киев, мать городов русских, никогда не был украинским и не будет!

– Оставим политику в стороне, – после долгой паузы с трудом возразил Краус, – мы должны оговорить только военное положение, и у меня нет никаких полномочий разрабатывать продолжительные условия. Я здесь только как командир группы войск, который хочет избежать конфликтов. Сейчас в дороге уже находится делегация во главе с генералом Павленко, у которого полномочий больше. Делегация прибудет с минуты на минуту.

– Речь идет об Омельяновиче-Павленко? – уточнил Бредов, имея в виду Михаила Владимировича Омельяновича-Павленко, бывшего генерал-майора русской армии, служившего у Скоропадского, а затем возглавившего Галицкую армию.

– Я не знаю, – слукавил Краус, отлично знавший, что это именно Омельянович-Павленко.

– В том случае, если это Омельянович, он будет расстрелян, – коротко отозвался Бредов, – а с Петлюрой переговоров вообще не будет, так как он бандит. А как вы относитесь к Петлюре?

Краус ушел от ответа, сказав, что Галицкая армия была вытеснена поляками за реку Збруч, воюет с большевиками и имеет свои линии подчинения. Затем Краус высказал возмущение тем, что белые разоружили галицкие подразделения, на что Бредов заметил, что галичане тоже захватили одну его артбатарею, а затем напомнил о том, что со здания думы был сброшен и затем уничтожен русский флаг. Стрельбу на улицах генерал назвал большевистской провокацией и заключил:

– Украинские войска должны быть немедленно и без всяких условий выведены из города.

– Мы сами взяли город и намерены его защищать от любого врага, – возразил Краус.

С улицы между тем раздавались одиночные выстрелы и пулеметные очереди. Краус предложил отправить в город одного из своих офицеров, чтобы известить стороны о ходе переговоров, но Бредов не согласился. Тогда Краус подал ему свой револьвер со словами:

– В таких обстоятельствах все переговоры иллюзорны. Я без связи со своими войсками, без информации, мои руки заранее связаны, поэтому я не могу свободно принимать решения и считаю себя вашим пленным229.

В ответ Бредов предложил Краусу хорошо подумать и вышел из комнаты. Согласно другой версии, «выбежал в бешенстве», чего, конечно, быть не могло: на протяжении всех переговоров Николай Эмильевич вел себя спокойно и уверенно, с позиции силы, и оставил Крауса в одиночестве именно затем, чтобы окончательно навязать ему свою волю.

Прием сработал блестяще. «На один час Бредов оставил меня одного, это был самый тяжелый час в моей жизни, – вспоминал Краус. – В моей голове крутились самые страшные мысли. Почему я должен быть тем, на кого возложены такие тяготы и ответственность? Где была давно обещанная делегация с генералом Павленко, где был главный атаман Петлюра?»230 Через час, в два часа ночи 1 сентября, переговоры продолжились. Уловив в настроении австрийца перемену, Бредов напористо потребовал у него сдать все оружие или передать Галицкую армию в подчинение Деникина. От этого ошеломленный Краус категорически отказался, а вот следующее требование Бредова на фоне предыдущих уже показалось ему вполне приемлемым: украинцы и галичане должны были отойти от Киева на один дневной переход, без всяких трофеев и не предпринимая никаких враждебных действий против белых. Кроме того, из Крауса удалось выбить еще один важный пункт: «Галицкая армия действует независимо от войск Петлюры, под собственным галицким командованием, без какой-либо политической программы, с одной только целью борьбы с большевизмом»231.

Утром 1 сентября на всех киевских стенах можно было прочесть приказ Н. Э. Бредова, извещавший о том, что Киев отныне и навсегда возвращается в состав великой и неделимой России.

Сложнейшая задача, поставленная перед военачальником, была полностью выполнена. В итоге избранной Николаем Эмильевичем тактики красные ушли из Киева сами, отступив перед превосходящими силами украинцев и галичан, а этих «конкурентов» белые вытеснили из города в течение дня благодаря дипломатическому таланту Бредова. В сущности, освобождение Киева в конце августа 1919 года может по праву считаться наиболее блестящей операцией по овладению крупным населенным пунктом за всю историю Белого дела на Юге России – осуществленной минимальными силами и с минимумом жертв. (Из четырех других российских городов, чье население к 1919 году превышало 200 тысяч человек, Белая армия заняла также Одессу и Харьков, однако эти военные операции сопровождались достаточно серьезными боями и, соответственно, потерями.)

Современный украинский историк С. В. Машкевич так оценивает итоги двух судьбоносных для Киева дней: «Белогвардейцы в Киеве в нужные моменты проявили твердость и решимость. Находясь в явном меньшинстве, они не колебались, не стесняли себя джентльменскими нормами, когда нужно было разоружать противника, и твердо отстояли свою линию на переговорах. Украинцы же, во-первых, не имели продуманной стратегии поведения по отношению к белогвардейцам (приказ “занимать”, но не “стрелять” попросту сгубил их); во-вторых, страдали от разногласий в собственном лагере (между галичанами и надднепрянцами); в-третьих, по крайней мере, в самом Киеве не пользовались поддержкой местного населения»232.

Существуют, впрочем, и другие оценки действий Н. Э. Бредова в качестве дипломата – мол, занятая им позиция была не просто «твердой и решительной», а чрезмерно жесткой, что помешало создать союз между добровольцами и украинцами. Об этом писал бывший министр исповеданий у Скоропадского В. В. Зеньковский: «Соглашение, которое так легко было достигнуть в это время (украинцы, дорожа тем, чтобы хотя бы “символически”, но без власти, остаться в Киеве, пошли бы на самые принципиальные уступки), достигнуто не было – так была совершена грубейшая трагическая ошибка. По существу, самое соглашение, которое неизбежно должно было покоиться на унижении украинцев (ибо оставить Киев в руках украинцев – чего они добивались, обещая в дальнейшем доброжелательный нейтралитет, – действительно было невозможно для “добровольцев” ввиду огромного стратегического значения Киева как крупного железнодорожного узла), но его нужно было бы добиться, чтобы иметь непосредственное соприкосновение с украинцами именно в Киеве. Для этого нужно было создать и максимально удерживать какую-нибудь “паритетную” комиссию, не владея вполне Киевом и не отдавая его всецело украинцам. Такое положение продолжилось бы не более нескольких месяцев – одна или другая сторона должна была бы уйти. А между тем за это время можно было бы добиться нового соглашения с Петлюрой, быть может заключить даже серьезный союз. <…> Но в ставке Деникина уже был провозглашен лозунг “Единой Неделимой России” – лозунг верный, но демагогически направленный против украинцев – говорю демагогически, потому что не все украинские группы к тому времени стояли так решительно за “самостийность”»233. В этой обширной цитате мемуарист сам же и отвечает на вопрос, возможно или невозможно было соглашение добровольцев с украинцами: несомненно, что Н. Э. Бредов получил четкие инструкции от А. И. Деникина и вел переговоры с А. Краусом исходя исключительно из идеи «единой, великой и неделимой России».

Тем не менее надежда на то, что украинцев удастся «сломать», какое-то время еще не покидала добровольческое командование. В отличие от переговоров Бредова с Краусом значительно меньше известен факт переговоров комбрига 7-й дивизии генерал-майора П. П. Непенина с упоминавшимся выше М. В. Омельяновичем-Павленко, состоявшихся 26 сентября на станции Пост-Волынский. Озвученные Непениным требования Бредова оставались прежними: украинцы должны или разоружиться и разойтись, или войти в структуру ВСЮР; переговоры быстро зашли в тупик. А идея союза с Галицкой армией, ставшая реальностью в ноябре 1919 года, оказалась в итоге мертворожденной – армия (переименованная в Украинскую Галицкую) была практически небоеспособной из-за эпидемии тифа, а в начале 1920-х годов под названием Червоной Украинской Галицкой перешла на сторону РККА.

Сохранилось несколько фотографий парада Добровольческой армии в Киеве: на первом плане командарм, генерал-лейтенант В. З. Май-Маевский в корниловской форме, чуть позади него генерал-лейтенант Н. Э. Бредов в летней белой гимнастерке, поодаль, тоже в летней белой форме, командир 5-го кавкорпуса генерал-лейтенант Я. Д. Юзефович. Взятие города имело огромное моральное значение: ведь следующей после «матери городов русских»[8] была Москва. А население Киева искренне радовалось – красная власть ассоциировалась у нее с ужасами «чрезвычаек», их в Киеве было шестнадцать, а количество горожан, зверски замученных или казненных накануне прихода белых, исчислялось сотнями. У О. Э. Мандельштама в одном из стихотворений есть строка «Пахнут смертью господские Липки…»234 – это об элитном киевском районе, где жили когда-то Бредовы и куда горожане в сентябре 1919 года ходили опознавать обезображенные во время пыток в ЧК трупы. Об этих днях вспоминал Герой Социалистического Труда, трижды лауреат Сталинской премии академик А. А. Дородницын[9]: «Когда Киев и наше село заняли деникинцы, отец отправился в Киев раздобыть лекарств для больницы. Завалы трупов – жертв ЧК – еще не были разобраны, и отец их видел своими глазами. Трупы с вырванными ногтями, с содранной кожей на месте погон и лампасов, трупы, раздавленные под прессом. Но самая жуткая картина, которую он видел, это были 15 трупов с черепами, пробитыми каким-то тупым орудием, пустые внутри. Служители рассказали ему, в чем состояла пытка. Одному пробивали голову, а следующего заставляли съесть мозг. Потом пробивали голову этому следующему, и съесть его мозг заставляли очередного»235.

Седьмого сентября 1919 года на территории, занятой Вооруженными силами Юга России, была создана Киевская область, куда вошли территории быших Киевской, Черниговской и Подольской губерний.

В дальнейшем планировалось перенести в Киев Ставку ВСЮР. А 20 сентября были образованы войска Киевской области; функции их командующего и главноначальствующего области стал исполнять генерал от кавалерии А. М. Драгомиров. Его должность была отчасти «наследственной», генерал был сыном знаменитого М. И. Драгомирова, который командовал Киевским военным округом, был киевским, волынским и подольским генерал-губернатором и на этих постах пользовался большой популярностью и уважением.

«Костяк» войск составила Киевская группа Н. Э. Бредова, к которой в октябре были присоединены 2-й армейский корпус М. Н. Промтова, 9-я пехотная дивизия, 2-я Терская пластунская бригада и множество более мелких частей, в том числе технических –3-й отряд танков, 3-й бронепоездной дивизион, 2-й авиадивизион. Всего 8882 штыка и сабли, 220 пулеметов, 74 орудия. К сожалению, не оправдались надежды на крупное пополнение в Киеве, полумиллионный город дал армии всего полторы тысячи добровольцев. Впрочем, это неудивительно, так как большинство активно сочувствующих Белому делу киевлян сгинули в застенках ЧК или подпали под предыдущие мобилизации, украинские или большевистские.

Конечно, без дела эти силы не стояли, Добрармия продолжала развивать наступление вглубь России, а войска Киевской области обеспечивали это наступление с фланга, теперь имея противниками не только красных, но и время от времени петлюровцев (правда, стычки с ними были редкими, так как официально стороны не воевали) и просто бандитов (например, под Нежином орудовала шайка бывшего офицера Крапивянского). Из крупных успехов на долю 7-й дивизии выпало освобождение отрядом полковника Б. А. Штейфона Чернигова, пришедшееся на 12 октября. Однако тревожным «звонком» для добровольцев стала ночь на 14 октября, когда советская группировка под командованием И. Э. Якира – две стрелковые дивизии и кавбригада Г. И. Котовского, – выходившая из окружения благодаря попустительству украинских войск, неожиданно ударила по слабым добровольческим заслонам на реке Ирпень и ворвалась в Киев. Войска Киевской области отошли на левый берег Днепра (вместе с белыми ушли из Киева 60 тысяч жителей – примерно одна восьмая часть населения). Но мосты и Печерский монастырь Бредов оставил за собой, перегруппировал силы и уже на следующий день контратаковал. Упорные уличные бои в Киеве шли три дня, и к 18 октября город снова перешел к белым. Яркое описание вторичного освобождения Киева оставил артиллерист-вольноопределяющийся В. Н. Душкин:

«На рассвете уходим на Киев. Пройдя Слободку, цепной мост, поднимаемся на Печерск. По склонам валяются убитые красные. Много синих венгерских шинелей. Это – элита красных войск: части из военнопленных мадьяр. Говорят, им дали отпор на Печерске арсенальные рабочие, организованные инженером Кирстой. Спускаемся по Институтской до Крещатика, и далее по Крещатику. Изо всех окон на нас сыплются пакеты папирос, а кое-где на веревочках спускаются бутылки водки. Папиросами забито все, вплоть до хоботов орудий. Стрельба кипит где-то близко. Поворачиваем на Фундуклеевскую и сразу попадаем в огонь. <…> Из многих окон в нас сыплются пули, рикошетируют, визжат, стучат всюду. За Оперой высится многоэтажный дом с угловой башенкой. На верхнем балконе башенки ритмично вспыхивают оранжевые огоньки, и пули шлепают по щиту моего орудия. “Ага! А ну, кто кого!” Навожу на балкон и посылаю “мгновенку”. Взрыв, пыль, падающие обрывки чего-то. Пулемет приказал долго жить. <…> Поднявшись выше, до спуска к базару, начинаем стрелять в сторону Политехнического Института. Красные уходят по Брест-Литовскому шоссе. Непрерывно гремит и дрожит воздух – рвутся пороховые погреба. Все наше наступление происходит на этом фоне. <…> Октябрьский захват Киева на 3 дня закончился. И выбили их 3-й батальон Якутского 42-го полка и наша батарея»236.

Вторичное взятие города омрачилось еврейским погромом, в котором участвовали рядовые добровольцы и местные жители. Погром продолжался два дня, с 17 по 19 октября, и запомнился тем, что киевские евреи активно оборонялись с помощью… крика. «Громилы оцепили один из больших домов, но не успели ворваться в него. В притаившемся темном доме, разрывая зловещую тишину ночи, пронзительно, в ужасе и отчаянии, закричала женщина. Ничем другим она не могла защитить своих детей, – только этим непрерывным, ни на мгновение не затихающим воплем страха и беспомощности. На одинокий крик женщины внезапно ответил таким же криком весь дом от первого до последнего этажа. Громилы не выдержали этого крика и бросились бежать. Но им некуда было скрыться, – опережая их, уже кричали все дома по Васильковской улице и по всем окрестным переулкам. Крик разрастался, как ветер, захватывая всё новые кварталы. Страшнее всего было то, что крик несся из темных и, казалось, безмолвных домов, что улицы были совершенно пустынны, мертвы и только редкие и тусклые фонари как бы освещали дорогу этому крику, чуть вздрагивая и мигая… Кричал Подол, Новое Строение, Бессарабка, кричал весь огромный город»237 – так описывал октябрьский погром 1919 года К. Г. Паустовский[10].

Военные власти сразу же начали предпринимать решительные меры против погромщиков. В день окончательного возвращения в Киев, 18 октября, Н. Э. Бредов издал приказ, который был расклеен на всех улицах: «Добровольцы! Мужество перед врагом и милосердие к мирному населению и даже к поверженному врагу должно быть вашим украшением»238. Город начали патрулировать офицерские роты и отряды из рабочих, пресекающие бесчинства, военно-полевые суды выносили смертные приговоры погромщикам. Это позволило быстро прекратить беспорядки.

Но сам факт того, что красные при желании могут серьезно угрожать белому Киеву, говорил о многом. Судьба Киевской группы войск зависела от хода событий на главном, московском, фронте, а там они развивались не в пользу добровольцев. Многократно численно превосходящие их красные части переломили ситуацию, одновременно в тылу белых начались многочисленные восстания, поднял голову недобитый Махно. В этой ситуации войска Киевской области держались до последнего, даже когда красная 12-я армия С. А. Меженинова вышла по левому берегу Днепра к Черкассам и Кременчугу, Киев все еще оставался белым. Только утром 16 декабря 44-я стрелковая дивизия красных под командованием бывшего прапорщика И. Н. Дубового форсировала Днепр, выбила добровольцев с мостов и повела бои за город. Войска Н. Э. Бредова мужественно обороняли Киев на протяжении двенадцати часов, но вынуждены были отступить. Это был последний день, когда Николай Эмильевич видел город, с которым его столько связывало – и светлого, и печального…

 

Вячеслав Бондаренко

 

[1]  В большинстве источников его фамилия пишется «Кравс», но в оригинале ее написание именно Kraus.

[2]  Николай Александрович Щорс (1895–1919) – красный командир. Участник Первой мировой войны, подпоручик 335-го пехотного Анапского полка. В марте 1918 года возглавил партизанский отряд на Украине, член РКП(б). В марте–августе 1919 года командовал 1-й Украинской советской дивизией, с 21 августа – 44-й стрелковой дивизией. 30 августа убит пулей в затылок при невыясненных обстоятельствах.

[3]    Александр Дмитриевич Трембовельский (1898–1985) – полковник (1920). В 1917 году прапорщик 56-го пехотного запасного полка. С декабря 1917 года в Добровольческой армии. Служил в бронетанковых частях, в 1920 году командир танка «Генерал Скобелев». С 1920 года в эмиграции.

[4]  Сейчас в этом сильно перестроенном двухэтажном доме расположен Национальный транспортный университет Украины.

[5]        Ныне на этом изменившемся до неузнаваемости месте находится майдан Незалежности.

[6]      Барон Николай Иванович Штакельберг (1870–1956) – генерал-майор (1916). Участник Первой мировой войны, командующий гвардейской стрелковой дивизией. В Гражданскую войну – на Юге России, с августа 1919 года командир Сводно-гвардейской бригады, с октября – Сводно-гвардейской пехотной дивизии. Участник Бредовского похода. С 1920 года в эмиграции.

[7]  Владимир Петрович Сальский (1885–1940) – генерал-хорунжий армии УНР (1920). Участник Первой мировой войны, подполковник (1917), старший адъютант оперативного отдела управления генерал-квартирмейстера штаба 12-й армии. С ноября 1917 года – в украинских войсках. С мая 1919 года командующий Запорожской группой армии УНР. В сентябре–ноябре командующий Действующей армией УНР, с ноября военный министр. С 1920 года в эмиграции.

[8]      Киев назван матерью городов русских еще в Повести временных лет (882 год): «И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: “Да будет это мать городам русским”».

[9]  Анатолий Алексеевич Дородницын (1910–1994) – математик, геофизик, механик, академик АН СССР (1953). В 1955–1989 годах директор, в 1989–1994 годах почетный директор и научный руководитель Вычислительного центра АН СССР/РАН.

[10]  Константин Георгиевич Паустовский (1892–1968) – писатель. – Примеч. ред.