В 1990-е годы русское общественное движение тяготело к идейным позициям, свойственным партиям правого политического фланга. Среди тех же русских националистов отстаивать левые позиции считалось дурным тоном, да и сторонников таких взглядов в то время было крайне мало. Данная ситуация имеет своё объяснение: первое постсоветское десятилетие поставило под знак вопроса само существование России, а «забота о нации»  является важным элементом риторики именно правых партий. К тому же, воспоминания об СССР с его идеологическим прессингом были ещё очень свежи, и любое движение левого типа неизбежно ассоциировалось с КПСС.

Ситуация несколько изменилась в 2000-е годы, но не сильно. Первые сроки президентства В.В. Путина вселили в российских правых определённые надежды. Президент России позиционировал себя как правоконсервативного политика, и, при этом, проводил политику, направленную на стабилизацию страны. После ельциновского десятилетия 2000-е (по крайней мере, до 2008 года) стали временем больших надежд, и эти надежды укрепляли убеждения русского национал-патриотического лагеря в правильности сделанного выбора в пользу правого лагеря. Столыпинская фраза «нам нужна сильная Россия» воспроизводилась в это время тысячи раз, но, при этом, вопрос о том, что является подлинной основой силы и величия страны, как правило, не ставился.

Ситуация кардинально изменилась в следующее десятилетие, когда «стабилизация» обрела устойчивые, отчётливые формы. В 2010-е годы российское государство окончательно приобрело форму олигархически-бюрократического режима с очевидной антисоциальной внутренней политикой. При том, что официальная идеология любит использовать термин «социальное государство», подразумевая под ним действия, направленные на защиту социальных прав граждан, само это государство стремительно уходит в прошлое. Сегодня в России мы наблюдаем лишь руины этого государства, но и они, судя по действиям центральной и региональных властей, простоят не долго. Бесплатная медицина, бесплатное образование, пенсионное обеспечение, устойчивый рост уровня жизни – всё то, чем гордилась КПСС, а советский народ воспринимал как нечто постоянное и должное, – исчезает. Одновременно с этим уничтожаются и те элементы самоуправления, которые успели сформироваться в стране за последнюю четверть века и которые являются необходимым элементом для государства, которое хотя бы формально функционирует в соответствии с нормами демократической конституции.

Российская власть понимает идею «сильной России» как идею сильной бюрократии, для которой народ является лишь препятствием на пути к благополучию, и как власть ограниченного числа олигархических групп, выкачивающих из страны ресурсы и заботящихся только о том, чтобы этот процесс продолжался и дальше.

Реакцией на такое развитие событий стало резкое изменение общественных настроений. Русское общество – это не те говорящие головы, что постоянно мелькают в СМИ и вещают с больших политических трибун о том, «как нам обустроить Россию». Настоящее русское общество живёт реальной, повседневной жизнью, и уровень этой жизни постоянно снижается. Оно уже давно сделало свой выбор в пользу левого фланга. Сегодня общественное сознание воспринимает СССР не как страну идеологического маразма, очередей в магазинах, электричек, курсирующих по маршруту «Рязань – Москва» в поисках сосисок и конфет, а как систему социальной справедливости, в которой основой достоинства и благополучия человека являлся труд, а любой гражданин обладал жизненной перспективой, да и равенство людей перед законом было значительно более очевидным, чем в современной России. Безусловно, в подобном восприятии присутствует сильный элемент идеализации прошлого, но, тем не менее, оно чётко отражает общественные настроения и ожидания. Россия вновь должна вернуться к вектору развития, направленному на становление социального государства, существующего в соответствии с новыми технологическими и культурными реалиями. Сильная Россия – это, прежде всего, сильное общество. И забота об обществе должна стать важнейшей задачей Русского государства.

       К такому повороту влево русский национализм оказался не готов, он его, по сути, проспал. Значительная часть русских националистов продолжает существовать в замкнутом мире весьма экстравагантных идей, часто откровенно устаревших, обсуждать абстрактные, схоластические проблемы, и верить в то, что Президент России сможет наконец-то победить своё плохое окружение и стать подлинным Отцом нации.

То, насколько подобные упования далеки от реальности, показывает простое сравнение двух событий, регулярно воспроизводящихся в современной российской жизни – Русского марша и шествия Бессмертного полка. На Русские марши, организованные националистами, приходят в лучшем случае тысячи, в шествиях Бессмертного полка участвуют миллионы. И стихийно сложившиеся настроения участников Бессмертного полка актуализируют тему советского прошлого, связаны с левыми политическими идеями.

Как реагирует русский национализм на Бессмертный полк? В лучшем случае националисты растворяются в шествии в качестве его обычных, рядовых участников, в худшем – пытаются его дискредитировать, тиражируя представления об инспирированности это движения властью и – верх абсурда! – о принуждении к участию в этих шествиях со стороны власти. Тем самым происходит встраивание «правого дискурса» в неолиберальную пропаганду, вследствие чего происходит тотальная деформация этого дискурса: вместо национальных ценностей он начинает отстаивать антинациональные. Сегодня дело доходит до того, что отдельные представители «правых» открыто отрицают подвиг народа в Великой Отечественной войне, то норовя переименовать её во Вторую гражданскую с неизбежной реабилитацией власовцев, то пытаясь 9 мая сделать Днём скорби. Применительно к конкретным случаям подобных устремлений можно говорить о банальной глупости тех, кто им следует, но в рамках движения в целом, когда данные настроения обретают характер серийных, ситуация оказывается значительно более пессимистичной. В этом контексте можно говорить о глубинной инфантильности движения. Осваивая националистический дискурс, ещё в 1970-е годы, сквозь призму идеологии общества «Память», ряд отечественных националистов так и не смог от этой навязчивой привычки отказаться. И собственные догмы оказываются важнее реальности.

Сегодня главная задача русского общественного движения, ориентированного на защиту национальных ценностей и интересов, связана с созданием идеологии, адекватно отражающей интересы и устремления подавляющего большинства общества, и с созданием организованного политического движения, способного в соответствии с такой идеологией преобразовать существующую социальную реальность. Безусловно, такая идеология будет идеологией левого типа; соответственно, и движение, с ней связанное, так же будет стоять на левых политических позициях.

В жизни современного русского национализма возникает момент истины: либо представители этого движения смогут преодолеть собственные догмы и стать его участниками, либо же они окончательно превратятся в маргинальные группы и неизбежно будут мигрировать в сторону антинациональных, русофобских позиций. Но в любом случае новое общественное движение должно иметь значительно более широкую социальную базу, чем группа интеллектуалов, решающих проблемы академического типа.

Если такое движение не будет создано, то левая идея может быть использована в антинациональных интересах. Всякого рода неолиберальные организации уже сегодня активно спекулируют на темах общего неблагополучия страны, стремясь внедрить в общественное сознание – прежде всего в молодёжную среду – тезис о том, что вначале надо свергнуть уже существующую власть, а потом уже думать, что делать дальше. Люди старших поколений помнят, что подобная ситуация в жизни нашего общества уже была. В конце 1980-х подобные умонастроения звучали. Итогом Перестройки стало разрушение страны и возникновение ситуации, при которой судьбу России начал решать очень узкий круг людей, а сами эти решения принимались с учётом не национальных, а групповых и личных интересов. Сейчас неолиберальный лагерь пытается разыграть этот сценарий вновь.

Особенность сегодняшней ситуации лишь в том, что современная Россия имеет намного меньший запас прочности, чем Россия 1990-х. И если то десятилетие страна, пусть и с огромными потерями, смогла пережить, то сегодня её выживание в условиях очередного неолиберального хаоса выглядит проблематичным.

Если подобная волна хаоса возникнет, то она захлестнёт не только территорию Российской Федерации, но и другие государства, в которых русское население играет значительную роль.

Безусловно, не стоит впадать в наивность и верить, что можно создать политическую программу, в которой будут содержаться решения всех социальных проблем – и современных, и будущих. Но и реальная цель политической программы иная. В ней должны быть сформулированы принципы, в соответствии с которыми движение должно оценивать происходящие события и формировать собственную деятельность, а так же цели, ради достижения которых движение существует.

 

*   *   *

 

Левый фланг российской политической жизни никогда не был пустым. Ещё в период Перестройки в СССР стали возникать группы и объединения, выступающие с левых позиций. В 1990-е годы к подобным группам присоединилась КПРФ, неожиданно для себя оказавшаяся в роли оппозиционной партии.

       В настоящее время левый фланг российской политики представляет собой весьма пёстрое и эклектичное зрелище, в подобном же состоянии находится и левая идеология. В этих условиях перед новым общественным движением стоит не только задача консолидации национальных сил, но и задача размежевания с теми, кто, эксплуатируя левые идеи, тем не менее, не соответствует их сущности.

Если какая-либо группа декларирует свою приверженность левым идеям, это не предопределяет в автоматическом режиме её ценность. Ряд левых политических групп нанесли левому движению больший урон, чем самая жёсткая критика левых идей, идущая с правого фланга. И, порой, даже локальное сотрудничество с такими группами компрометирует тех, кто это делает.

Так, в частности, если посмотреть на среду «старых левых», то никто не сделал для компрометации левых политических идей у нас в стране больше, чем Коммунистическая партия Российской Федерации (КПРФ), точнее, её руководство. И причина этого – не столько в программе КПРФ, которая давно уже превратилась в смесь отрицающих друг друга принципов, сколько в непосредственной политической практике этой партии.

       Декларируя свою приверженность идеалам социализма, КПРФ с середины 1990-х годов является органичной частью существующей политической системы, и в качестве элемента этой системы она заинтересована в её стабильности. Являясь симулякром оппозиции, эта партия делает систему более гибкой, лишая её внешний облик характера однопартийности. При этом КПРФ интегрирована и в экономические структуры, так или иначе опекаемые властью, и использует, пусть и в значительно меньшей степени, чем ЕдРо, административный ресурс для достижения собственных, порой весьма прозаических и не имеющих никакого отношения к социализму, целей.

Декларируя себя в качестве антикапиталистической партии, КПРФ, по сути, укрепляет капиталистическую систему внутри страны. Интересы этой партии подобны интересам рантье: инвестировав однажды в движение протеста, эта партия получает символические и экономические дивиденды со своей роли в качестве оппозиционной силы, при том, что таковой она является лишь номинально – в соответствии с правилами парламентских игр.

       Безусловно, при удобном случае КПРФ не упустит возможности подвергнуть «Единую Россию» жёсткой критике, но случится это только тогда, когда «ЕдРо» будет находится на последнем издыхании и сама эта критика будет лишена какого-либо политического риска.

История КПРФ – это типичная история социального предательства и, в то же время, эта история подавляющего большинства социал-демократических партий западного типа. Западные социал-демократы предали Революцию задолго до её начала.

Точной датой рождения социал-демократии является 1896 год, когда в немецком марксистском журнале «Новое время» началась публикация серии статей Эдуарда Бернштейна под общим названием «Проблемы социализма». Бернштейн совершенно искренне предполагал, что радикальные, революционные формы перехода к социализму можно заменить эволюционными. Для обеспечения такой эволюции необходимо встраивание революционной партии в существующую политическую систему с целью её последующего внутреннего изменения. Путь к социализму виделся Бернштейну как серия действий, включавших в себя активное использование парламентских форм борьбы.

В дальнейшем активность западной социал-демократии всё более и более сосредотачивалась именно на парламентских формах деятельности. В итоге, не столько социал-демократы изменили систему, сколько система изменила социал-демократов, превратив их в один из элементов обеспечения своей стабильности.

Апологет западной социал-демократии может обратить внимание на то, что партии этого типа сделали многое для того, что бы изменилась и сама система. И это действительно так, но, фиксируя этот факт, необходимо помнить о наличии соответствующих внутрисистемных возможностей. Центр мировой капиталистической экономики в целях собственной стабилизации активно использовал ресурсы периферии, или, если говорить конкретнее, высокий жизненный уровень ряда западноевропейских стран стал возможен благодаря эксплуатации стран «третьего мира». И западная социал-демократия никогда не выступала против такой эксплуатации и, тем более, не выступала против системы как таковой.

       Особенность положения России внутри мировой капиталистической экономики – в её полупериферийном состоянии. Россия никогда не была центром этой экономики, и нет никаких оснований считать, что она займёт это место в будущем. Возможность выживания Русской цивилизации непосредственно связана с задачей выхода из мировой экономической системы и создания сущностно самодостаточной экономической модели, построенной на иных, некапиталистических принципах, на своей территории.

Современная политическая система страны лишь легитимирует её полупериферийное состояние; парламентская поддержка системы лишь укрепляет существование страны в данном положении. Надежды создать или возродить социальное государство в таких условиях являются призрачными: у полупериферии никогда не будет для этого ни достаточных средств, ни соответствующей политической воли.

Реальное отношение руководства КПРФ к существующему положению в стране предельно наглядно проявилось в момент повышения пенсионного возраста. Что должна была сделать партия в ситуации, когда, используя «сконструированное» властью большинство в парламенте, сама эта власть, по сути, подрывает базовые конституционные принципы? Для начала покинуть здание парламента, выйти на улицы, начать мощную информационную кампанию, потребовать новых парламентских выборов. Вместо этого коммунисты ограничились участием в голосовании…

       К числу «старых левых» относится и множество малых политических групп, большинство участников которых родилось уже после распада СССР, либо застало советское время, пребывая в очень юном возрасте. Как правило, эти группы связаны с идеологической деятельностью и пропагандой своих взглядов. «Старыми левыми» этих молодых людей делает тот идейный багаж, которыми они пользуются, и соответствующее отношение к нему.

Как правило, такие группы апеллируют к идейному наследию марксизма-ленинизма, и вопросы «где начинается ленинизм?» и «где заканчивается классический марксизм?» составляют существенную часть их внутренней полемики. Советское и западное марксистское наследие стало для них аналогом Священного Писания, выход за пределы которого считается недопустимым. И чем более догматичным оказывается их отношение к этому наследию, тем чаще они подчёркивают элементы своего творческого отношения к нему. То, что Маркс писал в XIX веке, и за полтора с лишним столетия изменилась не только социальная реальность, но и методы её анализа, то, что, несмотря на всю ценность ленинизма, общество, построенное по его заветам, ушло в прошлое, сторонников этих догматических течений не смущает. С настойчивостью, достойной лучшего применения, они пытаются анализировать реалии XXI века при помощи категориального аппарата, основные элементы которого сегодня имеют крайне слабое эмпирическое наполнение.

Безусловной ценностью марксистских теорий было наличие в них критического отношения к действительности. Но по мысли самого Маркса это критическое отношение сам критик должен был, в первую очередь, направлять на самого себя. Критическое отношение к миру предполагает, что его обладатель должен постоянно перепроверять собственные представления о мире на предмет их соответствия реальности и степени рациональной обоснованности. И если эти представления не проходят такую проверку, то от них необходимо отказываться, как бы болезненно и даже, порой, трагично это не было для самого человека. Мыслитель, увидевший в мире, прежде всего, процесс, и саму личность понимал как процесс непрерывного становления. И в той же степени, в какой противоречиво становление общественной жизни, противоречивым является и становление личностное. Менее всего этот процесс напоминает событие инсайта, в соответствии с которым все представления о мире и о человеке, живущем в этом мире, упорядочиваются гармоническим и естественным образом. Реальная ситуация личности, находящейся в процессе становления, прямо противоположна. Подлинное самопознание включает в себя и боль, и разочарование, и экзистенциальное одиночество. Но если зайти на большинство сайтов, опекаемых молодыми «старыми левыми», то первое, что бросится в глаза, это – навязчивое постоянство самоутверждений за счёт окружающих. При этом дискредитация позиции оппонента часто сводится к подыскиванию соответствующих ярлыков (ревизионизм, титоизм, ходжиизм и пр.), подобно тому, как плохой средневековый теолог, стремясь опровергнуть оппонента во время диспута, судорожно перебирал название ересей, в которых можно было бы обвинить собеседника.

Особенность современной культурной ситуации в том, что в нашем распоряжении находится достаточно много оснований для того, чтобы считать социальную реальность не подлежащей полному, исчерпывающему познанию. Более того, уверенность в знании исторических законов была столь частой ловушкой и в неё попало столь много предшествующих поколений, что сегодня вполне естественным выглядит скепсис относительно наших возможностей сформулировать эти законы в принципе. И в этом контексте любая претензия на абсолютное знание выглядит той догмой, которая неизбежно приводит в тупик любую социальную теорию, а если в соответствии с такой теорией будет переформатироваться социальная реальность, то и к жёсткому конфликту с самой реальностью.

       Именно догматизм марксистских ортодоксов в качестве ответной реакции предполагает жёсткое отмежевание от них нового левого движения.

Помимо «старых левых», в российском идеологическом пространстве присутствуют группы, ведущие своё идейное происхождение от западных «новых левых» 1960-х. Впрочем, то, что было новым в то десятилетие, уже давно не является таковым. Сегодня идеи «новых левых» вписаны в культурное наследие, получили новую интерпретацию и ориентированы на достижение целей, которые серьёзно отличаются от тех, что декларировались изначально. Наследников 1960-х по левому флангу сегодня с полным основанием можно называть неолиберальными левыми, т.к. их идеология сегодня является одним из инструментов неолиберализма.

Последствия неолиберальной политики Россия смогла в полной мере ощутить в 1990-е, ощущает она их и сейчас: правительство Д.А. Медведева является именно неолиберальным и, как считает большинство отечественных экономистов, оно несёт непосредственную ответственность за нынешнее экономическое положение. Суть неолиберальной экономической политики сводится к созданию условий, позволяющих Центру экономической системы использовать ресурсы стран периферии и полупериферии. Не случайно основные принципы этой политики активно популяризируются Международным валютным фондом, призванным решать ту же задачу. Впрочем, сегодня неолиберализм влияет и на экономику Центра, организуя экономическую жизнь таким образом, чтобы основная часть национального дохода находилась в распоряжении не всего общества, а лишь его малой части. Сегодня даже в странах Центра разрыв в уровне доходов разных слоёв населения стремительно увеличивается. Главным образом, этот процесс связан с ростом доходов высшего класса. По сути, в том же Центре уже сформировалась экономическая олигархия, власть которой подменяет собою деятельность традиционных политических институтов. Используя терминологию того же марксизма, можно сказать, что неолиберализм – это оружие богатых в войне против бедных, и такое оружие применяется везде, где такая война идёт.

Но неолиберализм – это не только экономическая стратегия, но и соответствующая культурная политика, инструментами осуществления которой выступают, в том числе, всё те же неолиберальные левые.

На первый взгляд, эта культурная политика наполнена пафосом универсализма. Неолиберализм провозглашает идею приоритета общечеловеческих ценностей над ценностями локальными, национальными. Чаще всего этот тезис сочетается с идеей естественных прав человека, ведущей своё происхождение со времён Средневековья и раннего Нового времени. Наличие таких прав не зависит от места и времени и, более того, такие права подлежат – по мысли адептов этого воззрения – реализации в обязательном порядке. Если общество не может гарантировать реализации естественных прав, то оно объявляется нелегитимным и должно быть, по сути, переформатировано. В некотором смысле неолиберализм является наследником классического либерализма, превращая тезис последнего о приоритете индивидуального над общим в радикальный лозунг «личность – всё, общество – ничто», и исключая из сферы обоснования прав личности любые намёки на религиозное (божественное) происхождение личности.

Уже сам тезис о приоритете индивидуального над общим является спорным и относится к верованию, не способному обрести законченное рациональное обоснование. Но в воззрениях неолиберализма есть значительно более серьёзные противоречия, указывающие на то, что «теория естественных прав» сегодня является идеологической конструкцией, призванной защищать интересы конкретных социально-политических, экономических и региональных групп.

Фундаментальная ложность этой идеологемы связана с тем, что апелляция к некоему универсальному человеку является апелляцией к ничто: не существует, не существовало и не может существовать абстрактного «человека вообще». Любой человек наделён индивидуальными чертами, которые, наряду с общими свойствами, и образуют феномен личности. И те же Отцы Церкви, говорившие о священных правах личности, неоднократно обращали внимание на фактор человеческой уникальности: Бог создал нас всех неповторимыми, особенными. Именно поэтому уход личности из мира является невосполнимой потерей, смерть всякий раз уносит из мира то, что никоим образом не может быть компенсировано. И потому задача мира – беречь личность, способствовать сохранению её присутствия в мире всеми возможными средствами. Такой христианский персонализм и повлиял на формирование теории естественных прав XVII века, создав классический либерализм Нового времени.

Трансформация классического либерализма в неолиберализм привносит в историю этого идейного течения элементы парадоксальности и саморазрушения. Усиливая идею ценности личности, неолиберализм приходит к её отрицанию. Говоря о том, что универсальная личность обладает максимумом прав, неолиберализм вступает в конфликт с реальностью, в которой такой универсальной личности не существуют.

Но если человека-вообще нет, то чьи же права неолиберализм стремится защищать? – Ответ очевиден. В роли универсального выступает тип личности, который объявляется неким идеалом, образцом. Если же в других странах психология и ценности людей отличаются от западных, то, следуя логике неолиберализма, подобные отличия являются показателем неразвитости, некой меткой дискриминации, свидетельствующие о том, что подобная личность не самодостаточна: она не может отвечать за свои действия, определять собственную судьбу, нуждается во внешней опеке.

А далее культурная программа трансформируется в конкретную, безусловно реальную политику силового давления. Коллективный Запад активно использует идею естественных прав личности («прав человека») для вмешательства во внутренние дела других стран. Так тезис об универсальной личности превращается в орудие экспансии.

Программа неолиберализма противоречива и применительно к собственно западному культурному контексту. Ведь и на Западе так же не существует людей без индивидуальности, без связей с конкретной почвой, традициями, ценностями, не сводящимся к числовым соотношениям. А всё, что неисчисляемо, неолиберализмом отрицается. «Универсальный человек» неолиберальной идеологии – прагматик, действующий исключительно в собственных интересах и оценивающий всё происходящее исключительно в категориях исчисляемой выгоды. По сути, этот образ является воплощением самых глубинных желаний капитализма, направленных на создание такого типа личности, для которого вся реальность является исключительно миром чисел и ничем более.

       На какой бы почве не пытался бы укорениться неолиберализм, он всегда вступает в конфликт с существующей традицией. Но за пределами Западной цивилизации конфликтный характер этого течения проявляется особенно ярко. Ценой, уплаченной за универсальность, оказывается разрушение национального самосознания, формирование социальных групп, выполняющих роль пятой колонны по отношению к своему народу.

Очевидно, что естественное место неолиберальных групп с их апологией капитализма, находится на правом политическом фланге. Но сегодня очевидным является наличие таких групп и в левом движении. Современные, неолиберальные левые обладают глубинной амнезией в отношении всего, что связано с национальным строем жизни. Сама идея национальности для них является устаревшим, архаическим понятием. Феномен национального, с их точки зрения, должен быть преодолён.

Предавая память собственных предков, они  готовы, подобно своим предшественникам – Ленину и Троцкому, превратить русский народ в расходный материал для очередной мировой революции. Во имя абстрактной справедливости они готовы пренебречь интересами того народа, на языке которого они говорят. Более того, именно они часто испытывают, как явствует из их непосредственных высказываний, чувство стыда за то, что они являются русскими. Для них состояние русофобии часто оказывается более естественным, чем выражение любви к своей Родине, а слово «патриотизм» часто звучит как ироничное и ругательное.

       Неолиберальные левые с первого появления своего в России открыто играли роль пятой колонны. С пятой колонной нельзя договариваться в принципе. Пятую колонну уничтожают.

Предавая свою страну в целом, неолиберальные левые предают её и в частностях. «Классические» левые изначально, с первых моментов своей политической жизни, были ориентированы на защиту интересов социального большинства. Неолиберальные левые меняют собственную политическую стратегию на прямо противоположную. Они становятся на защиту интересов меньшинства за счёт игнорирования интересов большинства общества.

В ситуации, когда очевидное большинство общества фактически лишается доступа к бесплатному высшему образованию, неолиберальные левые заняты обеспечением доступа представителей секс-меньшинств к бюджетным средствам, предназначенным для реализации культурных проектов; когда государство зачищает информационное пространство, лишая всех граждан России права на информацию и создавая ситуацию, при которой жители целых городов не знают о том, что у них происходит, неолиберальные левые требуют обеспечения доступа к СМИ всё тех же ЛГБТ сообществ, когда пустеют целые деревни на территории исконно русских районов, и их жители вынуждены искать работу на расстоянии 500 километров от своей малой родины, неолиберальные левые пекутся о создании очередного иммигрантского центра в стране, когда на Украине закрываются храмы Русской православной церкви, неолиберальные левые озабочены судьбой очередной секты… И подобных примеров существует множество.

В действиях этого течения присутствует некая извращённая логика. По сути, их симпатии всегда оказываются на стороне тех, чьи интересы противостоят русским национальным интересам, чьи традиции не соответствуют или плохо соответствуют русскому культурному ландшафту. Подобные склонности позволяют предполагать, что русофобия неолиберальных левых не является результатом каких-либо логических выводов, а укоренена на глубинном, психологическом уровне. Она присутствует в мировоззрении этого течения в качестве фундаментального иррационального фактора. И это обстоятельство позволяет предполагать, что основой такой русофобии оказываются либо семейные традиции, либо глубинные проблемы во всё той же семье. Неприятие фигур отца и матери – под влиянием психологических механизмов, зафиксированных ещё психоанализом – проецируется на реальность в целом, формируя активное неприятие жизненной среды в целом. В этом контексте неолиберальные левые предстают не только как идейное течение, но и как относительно массовый психологический феномен.

Одной из задач формирующейся, новой левой идеологии является возвращение левому движению его изначальных целей. Сегодня в защите и поддержке нуждается, в первую очередь, социальное большинство. И пока такая поддержка не будет обеспечена, защита интересов меньшинств не может быть главной политической целью.

 

*   *   *

 

Идеологические контуры современного левого движения в России, безусловно, будут конкретизироваться в соответствии с будущими событиями. Саму идеологию ещё предстоит создать. Тем не менее, ряд базовых принципов этого движения можно сформулировать уже сегодня.

       Это движение должно опираться на предельно широкую социальную базу. Соответственно, внутри него не должно существовать жёсткой грани между рядовыми участниками движения и его политическим ядром, свойственной партиям традиционного парламентского типа. Это движение должно быть в полной мере голосом масс, подлинно демократическим движением.

Это движение не может опираться на жёсткую, детализированную схему понимания реальности. Сегодня ясно, что не может существовать единой теории, способной адекватно описать все аспекты жизни общества. Различные социальные ситуации требуют использования разных методов анализа. Поэтому идеология движения должна избегать падения в жёсткие, догматические схемы, постоянно сохранять критическое отношение к действительности и регулярно применять критический метод к себе самой.

  Это движение должно ориентироваться на защиту интересов большинства, быть подлинно социальным движением. В этом качестве такое движение неизбежно будет движением антикапиталистическим. Капитализму сегодня может противостоять только социализм, модель которого будет формироваться с учётом ошибок и достижений социализма прошлого и в связи с особенностями современной социально-культурной реальности. Ни одна социальная модель не является идеальной. Не может быть таковой и социализм. Но общество может научиться реагировать на несовершенство модели и корректировать эту модель с учётом исторического опыта. Социализм – это не нечто окончательное, статичное, а процесс непрерывного совершенствования общественных отношений.  Именно такой, динамический социализм должен стать целью левого движения в России.

Это движение должно быть движением национальным. Вне России теряется сам смыл деления политического спектра на левое и правое; вне России лишаются смысла все достижения русской культуры; вне существования России теряет смысл и существование мира как такового. Это предполагает, что забота об интересах Русской цивилизации должна быть постоянной заботой такого движения. Признавая незыблемыми границы Русского мира и сохраняя способность защищать эти границы, движение должно свою основную активность направить на внутреннее преобразование Русского мира. Русская цивилизация обладает огромным количеством внутренних проблем для того, чтобы позволять себе думать о проблемах, не имеющих к ней отношения.

       Основа Русской цивилизации – русский народ. И именно поэтому новое левое движение должно стать, в первую очередь, движением русского народа. Что, впрочем, никак не ущемляет прав других народов, сопричастных к истории Русской цивилизации.

При том, что левый поворот в общественном сознании уже произошёл, сам процесс оформления общественных настроений в движение должен будет произойти в условиях серьёзного дефицита времени. Структурные противоречия внутри российской социальной действительности столь глубоки и масштабны, что страна не имеет возможности ждать «положительных перемен» десятилетиями. Сегодня мы находимся не в том счастливом состоянии, когда можно переложить ответственность за будущее страны на плечи грядущих поколений.

Сергей Иванников