На состоявшихся 1 сентября в Варшаве мероприятиях, посвященных 80-летию начала второй мировой войны, имя этого человека в официальных речах не упоминалось, хотя в годы, предшествующие той войне, это была самая популярная и самая авторитетная персона в Речи Посполитой.

По показателям общественного признания он превосходил даже президента Игнацы Мосьцицкого, а поскольку каденция Мосьцицкого заканчивалась, мало кто сомневался, что следующим главой государства станет именно этот военный. Родившись в семье кузнеца в ныне украинском местечке Бережаны около Тернополя, входившего тогда в состав Австро-Венгрии, закончив местную гимназию, а затем Академию искусств в Кракове, имея за плечами только офицерские курсы в Стрелецком союзе, ставшем фундаментом Польских легионов в австро-венгерской армии в первую мировую войну, он сделал поистине феноменальную военную карьеру. Сначала в тех самых легионах, затем в возрожденной Польше.

Его мундир украшали почти полсотни  польских и иностранных наград, он был почетным доктором наук четырех университетов, почетным гражданином тридцати шести городов и регионов. Его именем назывались улицы, мосты, гимназии.

Это маршал Польши Эдвард Рыдз-Смиглый. Стремительный карьерный рост сказался даже на его фамилии. К ней официально был добавлен псевдоним, которым еще юный Эдвард пользовался в «стрелецкое время». Так Рыдз, это значит Рыжик, стал Смиглым, то есть стройным, гибким. Правда, такое удлинение потом не распространилось на его жену.

Вообще-то, появись он или дух его на площади, где отмечалось 80-летие начала второй мировой, то многому бы удивился. Например, словам нынешнего польского президента Анджея Дуды, заявившего, что она длилась для Польши полвека –  1939 по 1989 год. Сначала, мол, было пять с половиной лет  нацистской оккупации, затем еще сорок пять социалистической.

При этом пан президент оставил за политическим забором то, то за нацистское время польское население на шесть миллинов человек сократилось, а за социалистическое на двадцать четыре миллиона выросло.

Удивился бы маршал и словам пана Дуды, что главной причиной войны явился советско-германский договор о ненападении, подписанный в Москве 23 августа 1939 года, часто называемый пактом Риббентропа-Молотова. Не станем гадать, было ли известно Рыдз-Смиглому, о готовом еще с весны 1939 года немецком плане «Вайс», предусматривавшем агрессию против Речи Посполитой именно в конце августа, о том, что еще 24 июня командование вермахта определило подразделения, которым предстояло захватить мосты через Вислу, а 27 июля издало приказ своим воздушным силам и военному флоту быть готовыми к захвату Гданьска «в день Y»,  но он точно знал, как на упомянутый пакт отреагировало польское руководство. В Речи Посполитой документ, подписанный Берлином и Москвой, был воспринят с оттенком явного пренебрежения. Современный польский автор Славомир Ценцкевич считает, что его просто проигнорировали. Варшавские газеты писали о нем, как о дешевой сенсации, которая не будет иметь практического значения. Например, «Dziennik Narodowy» 25 августа 1939 года в материале под красноречивым заголовком «Ничего не изменилось» утверждал, что московский договор «не вызвал впечатления, которого от него ожидали», хотя предполагалось, что «он ослабит союзнические отношения между западными сверхдержавами и Польшей». Как утверждало это же издание в другой публикации, «даже слепые должны понять, что пакты с немцами ничего не значат». Военная газета «Polska Zbrojna», еще не зная текста «подписанного в Москве пакта», чего она и не скрывала, тоже однозначно заявляла, что «никакая ситуация не состоянии изменить нашей позиции и наших взглядов на дело обороны».

Вот как несколько лет назад описывал предвоенную неделю в Варшаве польский журналист Мариуш Новик в популярном журнале “Newsweek Polska» (Ньюсуик-Польша). Последние дни августа 1939 года были солнечными и жаркими, отмечал он, потому пляжи на берегах Вислы были переполнены. Танцы на открытом воздухе собирали большие толпы. Театр “Тип-Топ” приглашал на представления “Хора Дана” – известного всей Польше мужского ансамбля, руководителем и аккомпаниатором которого был Владислав Даниловский, выступавший под псевдонимом “Дан”. Кинотеатр “Палладиум” звал на любовный фильм “Белая кавалькада” с Джоном Кроуфордом в главной роли. Варшава пульсировала жизнью, “несмотря на беспокоящие публикации в газетах о все более реальной угрозе войны с Германией”.

„Dziennik Narodowy” на фоне этих угроз подчеркивал, что «у польского народа героическая позиция», что агрессор «будет стерт в порошок», что союзники Польши никогда еще не испытывали такого вдохновения перед боем, ибо «от свободы и жизни Польши зависит судьба других государств Европы».

«Kurier Warszawski» отмечал, что весь мир с удивлением и уважением смотрит на польское спокойствие, сплоченность и готовность к борьбе. Начальник генерального штаба Вацлав Стахевич уверял, что «разобьем немцев сами». Рыдз-Смиглый в своих интервью тоже твердил, что Польша может обойтись и без союзников.

В Париже прозвучали слова польского посла Лукасевича, что польская кавалерия через неделю после начала конфликта будет гарцевать по улицам Берлина. Советская помощь отвергалась напрочь, что вызвало раздражение даже у французского премьера Даладье, в сердцах заявившего, что в таком случае «он не пошлет ни одного французского крестьянина защищать Польшу». Как вскоре выяснилось, он так и поступил.

Обращаясь к тем временам, публицист Рафал Земкевич напоминает, что министр иностранных дел Юзеф Бек тоже исходил из того, что польская армия «в случае чего быстро его (Гитлера — Я.А.) проучит», а Богдан Пентка – коллега Рафала – цитирует «Ilustrowany Kurier Codzienny», который еще 31 августа 1939 года утверждал, что «немецкий солдат драться с поляками не желает и удирает за границу». Да еще и 3 сентября все тот же «Kurier Warszawski» сообщал из Ковно, то есть в Каунаса, который тогда был литовской столицей, что «Немцы бегут в Литву». Именно так называлась публикация собственного корреспондента «Kurierа…», в которой говорилось, что «множество немцев перешло литовскую границу», что это «беглецы главным образом из Восточной Пруссии, которые не хотят подчиняться нацистскому режиму и военным властям». Более того, «беглецы утверждают, что в Восточной Пруссии господствуют антивоенные настроения, направленные против нынешнего режима».

Укреплению столь оптимистичных настроений в польском обществе весьма способствовал и маршал Рыдз-Смиглый. Это из его уст в ответ на требование Берлина передать рейху город-порт Гданьск (Данциг) прозвучали слова, ставшие лозунгом: «Не отдадим даже пуговицы!». На вечеринках, шествиях, митингах пелось: «Nam nie grozi nic, bo z nami jest marszałek Śmigły-Rydz”. Это значит, «нам ничего не грозит, поскольку с нами маршал Смиглый Рыдз».  Плакаты с его изображением и словами «Мы сильны, сплочены и готовы!», вывешенные в людных местах, успокаивали и давали ощущение безопасности, напоминают и польские аналитики.

Согласны ль были с ним военные, подчиненные маршалу? Американский атташе Уильям Кольберн в январе 1939 года в своем рапорте в Вашингтон сообщал: «Ни один польский офицер не верит, что Польша сама сможет дать отпор немецкому численному и техническому превосходству».

Верил ли сам Рыдз-Смиглый в то, в чем убеждал сограждан? Вполне определенный ответ вытекает из цитированной публикации Мариуша Новика, которая, кстати, совсем не случайно называется «Сокровища маршала Эдварда Смиглого  Рыдза». В ней говорится, что в один из тех августовских дней «в особняке на стыке улиц Бельведерской и Кленовой» в несколько «военных автомобилей, в том числе и грузовики, солдаты грузили ковры, мебель, тяжелые деревянные ящики. Под брезентовые тенты запаковывались кресла, комоды, тумбочки и старый, красивый резной столик. Если бы кто-то заглянул через высокий забор, понял бы, что это переезд. А если бы сообразил, что резиденцию занимает маршал Эдвард Смиглый Рыдз, задумался бы, куда в такое тревожное время собрался верховный главнокомандующий». Однако, уточняет Мариуш Новик, Варшаву оставлял не маршал. Из особняка «вышла Марта Рыдз, села в стоящий у подъезда темный «шевроле», и колонна машин двинулась улицами в сторону Люблина. Вместе с женой верховного главнокомандующего в сопровождении войскового конвоя столицу оставляли ее родители, сестра, а также личная прислуга».

Польский журналист и историк Дариуш Балишевский утверждает, что Марта Томас родилась российской подданной, появившись на белый свет в семье житомирского аптекаря. После окончания гимназии влюбилась в местного панича Залесского. Но когда молодой царский поручик Залесский ушел на фронт, у нее случилась новая любовь. Доброжелатели сообщили об этом мужу, а тот сумел вырваться из окопов, нашел в отлеле соперника и стал уговаривать его… жениться на Марте ради их взаимного счастья. В ответ услышал хохот. Залесский выхватил наган и впаковал в насмешника все семь пуль. Молва судачила, что Марта на похоронах любовника рвала на себе волосы от горя. Похоже, эта картина и склонила суд к тому, что Залесский был приговорен только к разжалованию  в рядовые и отправке снова на фронт. А в марте 1918 года Марта встретилась в Киеве с полковником Рыдз-Смиглым, который возглавлял Польскую военную организацию и приехал расширять ее ряды. Вскоре она оказалась в Варшаве. И хотя, отмечает Дариуш, никто не знал, когда и где они поженились, хотя в компаниях Марта часто появлялась в тонких перчатках по локоть, поясняя это аллергией на мужа, они двадцать лет жили-поживали и добро наживали, И, похоже, нажили немало. Мариуш Новик утверждает, ссылаясь на биографа Рыдз-Смиглого профессора Веслава Высоцкого, что «главнокомандующий обладал многими ценными предметами». Это «подарки, получаемые по разным поводам, например, холодное оружие, в том числе коронационная сабля Батория» – короля Речи Посполитой в шестнадцатом веке, а еще маршал имел «большую коллекцию картин», и уж «как  минимум, часть картин тогда была вывезена из Варшавы».

НА СНИМКЕ: маршал Эдвард Рыдз-Смиглый на довоенном плакате.

Почему он затеял выезд, несмотря на им же поощряемое общественное спокойствие? Да потому, что не имел уверенности, «чем закончится все более напряженная ситуация между Польшей и третьим рейхом», пишет автор. Ведь «доклады разведки о передвижениях немецких войск у границы были однозначны». Вот и решил «побеспокоиться о безопасности жены и сохранности своего имущества». Колонна автомобилей, охраняемая специальным конвоем, утверждает Новик, пересекла польско-румынскую границу в самый канун войны. Оформив в польском посольстве нужные документы, Марта Рыдз отправилась во Францию.

Немецкий вермахт начал наступление на Польшу 1 сентября, а уже 3 сентября, Рыдз-Смиглый напоминает польский историк Винценты Ивановский, отправляя на переговоры в Париж и Лондон генералов С.Бурхард-Букацкого и М.Норвид-Нойгебауэра, констатировал, что «фронт везде прорван, остается только отступление к Висле, если оно еще будет возможно». Становилось ясным, что речь идет не только о пуговицах.

Сам маршал покинул Варшаву 6 сентября. К этому времени в столице не было ни президента, ни правительства, ни парламента.

Никто, уточняет и  историк Вацлав Липиньский, не знал, где они находятся. А Дариуш Балишевский в своей статье “Странная польско-российская война”, опубликованной в журнале “Wprost» («Впрост») еще к 70-летию начала второй мировой войны, с горечью писал, что «нравится это полякам или нет, но в те дни польское государство и польское правительство уже не существовали». С 6 сентября в Речи Посполитой «никто ничем не управлял и не командовал. Верховный главнокомандующий не владел ситуацией… Государство покидало  Польшу».

Можно не сомневаться, маршал находился в скверном настроении. Прибыв в Брест, распорядился не разворачивать радиостанцию, чтобы не засекли немцы и не подвергли его штаб бомбардировке. Вскоре перебрался в Коломыю, приграничную с Румынией.

Когда Красная Армия 17 сентября начала освободительный поход в Западную Белоруссию и Западную Украину, издал приказ «с большевиками не драться,.. отступать в сторону Румынии и Венгрии кратчайшими путями».

Дариуш Балишевский полагает, что польское верховное командование вольно или невольно восприняло тот поход как стратегическое желание Москвы «ограничить пространство германской оккупации Польши и как намерение отодвинуть германскую границу на 300-350 километров на запад». Пусть не без иронии, но автор допустил, что после получения сообщения о наступлении Красной Армии «до маршала Смиглого дошло» также, почему был подписан злополучный для Польши пакт.

В этой связи нельзя не сказать, что подталкивали СССР к той линии не только «германские обстоятельства». Наличествовали и польские.

В рассекреченной недавно специальной записке, направленной 27 марта 1938 года наркому обороны СССР маршалу К.Е. Ворошилову, начальник Генерального штаба Красной Армии маршал Б.М.Шапошников отмечал, что «Советскому Союзу надо быть готовым к войне на два фронта: на Западе против Германии и Польши…». Германия выставит против СССР 96 пехотных, 5 кавалерийских, 5 моторизованных, 30 танковых дивизий и 3000 самолетов, а Польша – 65 пехотных дивизий, 16 кавалерийских бригад, 1450 танков и танкеток, 1650 самолетов. Именно на западе находятся «главные противники и главный театр военных действий»..

Вряд ли советскому руководству не было известно и о том, что в Речи Посполитой есть план войны против СССР, называемый «Восток», что еще в декабре 1938 года генеральный штаб Войска Польского сделал вывод, согласно которому «расчленение России лежит в основе польской политики на Востоке», и «Польша не должна остаться пассивной в этот замечательный исторический момент». .

В Москве не остались без внимания слова польского министра иностранных дел Юзефа Бека, о том, что он не находит «достаточно эпитетов для характеристики ненависти, которую в его стране испытывают к России», сказанные им в беседе с главой французского МИДа Луи Барту.

Все это, а также сделанное им же 19 сентября 1939 года заявление, что для Польши не иметь военного соглашения с СССР – дело принципа,  не могло не учитываться Москвой при подписании советского-германского договора.

Да и не давало оснований деликатничать по отношению к Речи Посполитой. Если без обиняков, то назревающий военный конфликт Польши с Германией избавлял Советский Союз от одного заклятого противника усилиями другого, не менее заклятого. А что касается обвинений в «четвертом разделе Речи Посполитой», доселе звучащих на Висле, так, если у на то пошло, разве Сталин воспользовался не «опытом Польши», которая за год до этого погрела руки на разделе Чехословакии, а двумя десятилетиями ранее, только что возродившись, начала так называемую польско-советскую войну и разделила сразу три молодых республики – Литву, Белоруссию, Украину. Это под командованием Рыдз-Смиглого польские войска в 1919 году захватывали белорусский Полоцк, латышский Даугавпилс, а в 1920 – украинский Киев. Британский премьер Дэвид Ллойд Джордж тогда называл Речь Посполитую самым воинственным империалистом в Европе. Он же после присоединения Западной Белоруссии и Западной Украины к СССР пояснил полякам: у вас забрали то, что вам и не должно принадлежать. А Уинстон Черчилль, имея ввиду советское стремление отодвинуть границу на запад, констатировал, что «для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии». И если политика Сталина «была холодно-рассчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной».

Из Коломыи, в которой, говоря словами Дариуша Балишевского, маршалу «стала понятной драматическая реальность», Рыдз-Смиглый и выехал в сторону пограничного перехода через реку Черемош, ведущего на румынскую сторону. На мосту его автомобилю преградил путь главный квартирмейстер правительства полковник Людвик Боцяньский, знакомый и самому главнокомандующему. Потому он вышел из авто и спросил, в чем дело. «Речь идет о чести армии», ответил полковник. Вместо ответа Рыдз-Смиглый твердой рукой отодвинул Боцяньского с дороги. Тогда полковник вытащил пистолет и выстрелил… себе в грудь. После минутной растерянности главком приказал положить тело офицера в одну из машин и двигаться через Черемош. Уже в Румынии оказалось, что Боцяньский жив – пуля прошла рядом с сердцем.

Как пишет польский историк В. Побуг-Малиновский, президент Польши И. Мосьцицкий был сильно удивлен, увидев маршала на румынской территории. Буквально накануне тот уверял, что останется с армией. Тягостное впечатление поступок главнокомандующего произвел и на польских офицеров.

Раздавались голоса с требованиями расстрелять его, потому часто менялось место обитания Рыдз-Смиглого. Затем он перебрался в Венгрию. Польская журналистка Марта Тыхманович, одну из своих публикаций на эту тему, высказалась вполне однозначно: «Позорное бегство командующего борющейся Польши».

Дальнейшая его судьба весьма загадочна. В конце октября 1941 года Рыдз-Смиглый вновь оказался в Варшаве, добравшись до нее через словацкие Татры. Марта Тыхманович полагает, что это была «попытка вернуть себе доброе имя», но в ночь с 1 на 2 декабря «он умер от инфаркта» и был похоронен на кладбище Повонзки под именем Адам Завиша. Однако Дариуш Балишевский, историки Анджей Кунерт, Марек Галензовский придерживаются версии, согласно которой бывший главком появился в Варшаве для создания польского правительства, сотрудничающего с гитлеровцами. Перед отбытием напутствовал его на это сам венгерский диктатор Миклош Хорти. В Будапеште и в Варшаве у Рыдз-Смиглого состоялись встречи со спецслужбами рейха. Как пишет Мариуш Новик, маршал считал, что Россия «уже на коленях, гитлеровские дивизии достигли Москвы, Сталин изо дня на день капитулирует… В своих переговорах с гитлеровцами маршал мог видеть единственную надежду на спасение Польши». Из Варшавы с соответствующими предложениими он направил в Берлин бывшего польского премьера Козловского. В советский город Бузулук, где уже формировались части Войска Польского под командованием генерала Андерса, послал поручика Шадковского, которого через линию фронта провели люди из абвера. Шадковский передал Андерсу приказ Рыдз-Смиглого ударить по советским тылам как только его армия окажется на советско-германском фронте. Генерал поначалу был в шоке, но назавтра, после радиоконтактов с находящимся в Лондоне польским правительством генерала Сикорского, приказал арестовать Шадковского.

Генерал Сикорский подписал два приказа, касающиеся Рыдз-Смиглого. Одним разжаловал его в капралы, другим вынес смертный приговор. В качестве компромисса Рыдз-Смиглому было предложено покончить жизнь самоубийством, но последовал отказ. Тогда его приговорили к небытию.

Содержали на тайной квартире «в нечеловеческих условиях», в результате у него возник туберкулез легких и болезнь горла. Не имея возможности говорить, он «занимался любимым рисованием, а также старательно записывал в дневнике события последних лет своей жизни». Дариуш Балишевский полагает, что Смиглый зафиксировал «свои будапештские беседы с немцами, встречи с регентом Венгрии Миклошем Хорти, которого убеждал в необходимости создания в Бухаресте нового польского правительства», в противовес тому, что в Лондоне, «разговоры с бывшим премьером Козловским, свои приказы, высланные в Бузулук,.. словом, тайную, правдивую историю польской войны и польской борьбы за главенство с генералом Сикорским».

Рыдз-Смиглый умер 3 сентября 1942 года. Через год один из его офицеров Михаил Эйгин доставил тот дневник и другие бумаги жене Марте во Францию. Они, полагает Балишевский, сыграли роковую роль в ее судьбе. Летом 1951 года французская полиция на Лазурном берегу нашла левую женскую руку, затем тело без головы и ног в мешке под мостом в сорока километрах от Ниццы, а у Марселя обнаружили ноги. Оказалось, убита Марта Рыдз. С места ее жительства исчезли не только личные бриллианты, деньги, но и документы, касающиеся маршала. Пропал, разумеется, и дневник, в котором была зафиксирована «правда о людях и их роли в годы войны». Дариуш Балишевский считает, что это была «правда о большой, значительно выходящей за рамки польской истории политической акции, целью которой могло быть строительство немецкой единой Европы».  Почему убийцы не спрятали останки Марты, а, наоборот, привлекли максимум внимания к этой расправе? Мертвой, отмечал Балишевский в польском журнале «Впрост» в статье «Polska femme fatale», уже было все равно, значит, кто-то думал о живых, стараясь ужасностью той смерти подчеркнуть важность тайны, которую убитая унесла с собой в могилу, а заодно и необходимость держать рот на замке тем, кто к ней хоть как-то причастен.

Польские историки и журналисты время от времени продолжают возвращаться к судьбе Рыдз-Смиглого. Говорят разное.

Станислав Левицкий недавно отметил, что многие называют его  «гетманом, который бросил свое войско», что он и «не имел квалификации, достаточной для выполнения обязанностей верховного главнокомандующего», что начальник его штаба генерал Теофил Стахевич тоже «окончил только подофицерскую школу». Они и «не могли стать противовесом для немецких генералов, подготовленых к военному ремеслу в традициях германского генерального штаба, почитаемого наипрофессиональнейшим в мире». Но Рыдз-Смиглый поступил правильно, приказав «с большевиками не драться», чем спас многие жизни, ведь война с Германией к тому времени была уже проиграна.

Не остается без внимания и судьба имущества маршала и Марты. Оказывается, не все оно доехало до Франции, даже до Румынии. Часть, утверждали бывшие конвоиры, была зарыта в Польше в окрестностях города Люблин.

Как знать, вдруг всплывет еще что-то…

 Яков АЛЕКСЕЙЧИК