Тема национальной, культурной и цивилизационной идентичности в обозримой перспективе останется одной из ключевых в дебатах о политике как в мировом, так и в региональном масштабе. Союзное государство Беларуси и России не является исключением. Далее мы продолжаем начатый ранее спор с белорусским философом Алексеем Дзермантом о союзной идентичности и прилегающих вопросах. Принципиально важным при формулировании такого дискурса представляется реализм, прагматизм и отсутствие идеологического догматизма.

На мой тезис относительно правоты российского президента, критически оценившего большевистскую национальную политику, которая, по мысли Путина «заложила атомную бомбу под здание, которое называется Россией, она и рванула потом», Алексей ответил:

«С российским президентом можно и нужно иногда спорить. Национальная политика большевиков была в своё время единственным реальным способом пересобрать Большую страну в условиях пробуждения национального самосознания многих народов Российской империи».

Не следует приписывать большевикам мотивацию, которой у них не было. Согласно абсолютно всем их базовым идеологемам, большевики исходили из целесообразности и неизбежности мировой революции, в которой бывшая Российская империя должна сыграть некоторую, пусть и небольшую роль. Большевики и марксизм — это не про Великую Россию, это про мировой пожар на руинах империи. Мы ведь не приписываем туркам-османам идею восстановления Византийской империи, верно? Как мы не приравниваем, проводя дальше аналогию, любовь и изнасилование, хотя «технически» здесь есть немало общего — как и у границ Османской и Византийской империй в их лучшие времена.

Алексей Дзермант пишет: «Большевики были real-политиками и понимали, что национальные движения нельзя просто взять и отменить, но их можно и нужно поставить на службу превосходящей идеи, такой идеей стало национальное и социальное освобождение, которое потом получило формулировку национальное по форме, социалистическое по содержанию».

Национальные движения не обречены на победу. Народности не обречены становиться народами, а народы — нациями со всеми вытекающими последствиями. Это азы. «Помочь» национальным движениям, даже самым скромным (каким, в частности, было белорусское националистическое движение в тот период), развиться решили сначала Германия с Австро-Венгрией, а затем уже большевики.

Алексей пишет: «И с «русской» точки зрения, понятой как необходимость возрождения Большой страны, тут всё в порядке».

Большевики всегда открещивались (согласен, звучит смешно в контексте большевиков) от всего великорусского, великодержавного и пр., включая даже такое вполне нейтральное и примиренческое явление, как сменовеховство. Ближе к началу 1940-х гг., к нападению Германии на СССР, когда стало понятно, что Розой Люксембург, Карлом Либкнехтом и мировой революцией мотивировать советских граждан на подвиги невозможно, большевики стали использовать элементы русского патриотизма в своей пропаганде. Что не отменило продолжение национальной политики поддержания и развития сепаратных идентичностей.

Алексей Дзермант пишет: «Причины развала СССР – ошибочные действия позднесоветской элиты, в том числе, верхушки в Москве, которая, в надежде построить собственное национальное государство, сделала ставку на отделение РСФСР от закавказских и среднеазиатских республик».

У настоящего коммуниста, как известно, нет родины, а пролетарию нечего терять, кроме своих цепей. Впрочем, романтика в сторону. Здесь интересно другое — специфика распределения общих доходов СССР по республикам, дотационность Закавказья и Средней Азии. Отголосок той самой большевистской политики Ленина-Сталина, которая предполагала — прямо как современные лево-либеральные активисты на Западе! — перманентную коллективную вину белого человека, в нашем случае русского, и необходимость перераспределения его доходов в сторону перманентно же угнетённых народностей периферии. Учитывая, что к середине 1980-х гг. стало в идейном плане свободнее, люди задали резонный вопрос в стиле мальчика из сказки про голого короля: а с какой это, собственно, радости?

На мой тезис о том, что, продолжая повторять тезис о русском триединстве, следует всё-таки уточнить, что речь идёт о должном (в уме говорящего), а не о сущем, поскольку к актуальной — а не гипотетической — Украине данный тезис неприменим, Алексей Дзермант ответил:

«Необходимо уточнить, что в данном случае понимаю под словом «русский». Под этим термином понимается общий культурный, исторический, конфессиональный базис – три народа: великорусский, украинский и белорусский имеют общие истоки в эпохе Древней Руси, они сохраняли различные версии русской—русинской идентичности во время раздельного существования (эпоха ВКЛ, Речи Посполитой), имеют опыт длительного комплементарного существования в едином государстве (Российская империя, СССР) и как современные политическое нации они также имеют этот общий базис, даже не смотря на то, что он может отрицаться в рамках националистических идеологий».

Вот и вопрос — в чём конкретно, т.е. осязаемо и реализуемо в каждодневных практиках или, не знаю, в электоральном поведении, этот базис сегодня выражается? Отдельный уже вопрос заключается в том, что история имеет множество толкования (я ведь не раскрываю секрета, правда?), как и современность, а также наличие общей длительной истории сосуществования не гарантирует от резкого разрыва. Трагическая история XX в. это слишком наглядно продемонстрировала.

Алексей пишет: «Что касается современной Украины – то она находится и состоянии гражданской войны и острого раскола идентичности, однако, по оценке Михаила Погребинского около 25% населения страны можно отнести к представителям «Русской Украины» – это ядро украинской русской нации».

Мы здесь переходим в категорию чистой метафизики, где присутствует некий вариант сурковского тезиса о «глубинной народе», который, извините за низкий слог, как собака — всё понимает, но сказать ничего не может и, таким образом, никакими локаторами не отслеживается. Или, если брать другой, но схожий пример, как тот суслик, которого не видишь, но он есть. Нельзя строить реалистические концепции, исходя из тезиса о воображаемом суслике.

Если говорить о персоналиях, то Евгений Копатько, который, в отличие от Погребинского, не физик-теоретик, а историк (по первому образованию) и социолог (по второму образованию и основной профессии), у него взгляды на Украину в «русском» контексте существенно более пессимистичные. Или правильнее сказать — реалистичные?

На мой вопрос о том, как связан появившийся в его статье Узбекистан с рассуждениями о Союзном государстве Беларуси и России, Алексей Дзермант ответил:

«Относится напрямую в связи с предполагаемой «специализацией» России для работы в Азии, большим количеством узбеков, работающих в России, значительным процентом носителей русского языка и культуры в Узбекистане».

Продолжая тезис, что не следует путать туризм с иммиграцией, можно сказать, что не нужно русофонию путать с перспективами союзной интеграции. Плюс целесообразно, конечно, прислушаться к народу — не воображаемому «глубинному», а к конкретному, чьи интересы, желания и фобии фиксируются социологией или референдумами. Интересно узнать, в какой форме видят граждане России — и, кстати, Беларуси тоже — приемлемый вариант интеграционных отношений с Узбекистаном и в целом со Средней Азией.

На мой тезис о том, что проще колонизировать Марс, чем русифицировать Китай, учитывая, помимо прочего, демографические тренды в России, Алексей ответил:

«Я ничего не говорил о колонизации и русификации всего Китая. Это невозможно и не нужно. Но создание значительной группы населения в России и в Китае, глубоко знающей языки и культуры друг друга и работающей как естественная человеческая связка двух стран – почему бы и нет?»

А почему бы не сделать так, чтобы было море пива («я б дельфином стал красивым»)? Это тот же суслик, о котором шла речь раньше, но суслик гораздо более вредный и опасный, учитывая грандиозность неосуществимого проекта. Кстати, а кто конкретно этот проект будет осуществлять и кто отдаст такую команду? Президент Лукашенко готов будет это поддержать людскими ресурсами? Я не слышал об избыточном населении в Беларуси.

«А если мы признаём Россию в качестве стареющего общества (во всех смыслах), то тогда в пору уже задуматься и об участке на кладбище».

Здесь ближе к реальности другой пример. Если занимаешься жимом штанги и вдруг, послушав дружеский совет, решил взять вес, превышающий твои возможности раз в десять, смертельный исход гарантирован. Даже если друг будет стоять рядом — не удержит.

«Выдвижение, реализация амбициозных задач, в том числе, в плане межкультурного взаимодействия – симптом здорового общества, чем русские всегда отличались».

Предыдущий век был полон амбициозными проектами, когда тоталитарные режимы в лице СССР, нацистской Германии и маоистского Китая решили форсированными методами осчастливить большинство собственного населения. При этом почему-то немцы стали жить существенно лучше, отказавшись от нацизма, русские — от коммунизма, а китайцы — после реформ Дэн Сяопина. Совпадение?

На мой тезис о том, что вместо русификации Китая следует русифицировать Союзное государство Алексей Дзермант ответил:

«На мой взгляд, Союзное государство РБ и РФ уже в достаточной степени русифицировано, во всяком случае, что касается РБ, то это так – процент качественных носителей русского языка приближается к 100, белорусская идентичность комплементарна русской. А если мы признаём принцип взаимности, то стоило бы говорить о белорусизации СГ, особенно в части его социальных характеристик».

Здесь мы опять сталкиваемся с нереализуемым сценарием, как и в случае с русификацией масс китайцев. Белорусизация Союзного государства в социальном контексте может произойти, если раздуть Беларусь до уровня России, а последнюю, наоборот, сделать такой же компактной, как нынешняя Беларусь. Это я к тому, что социальное государство в Беларуси стало возможным не только благодаря качественной работе власти, но и в силу географического положения и наличия дружественной России на восточной границе. Здесь, кстати, стоит ещё высказать такое соображение: исходя из отсутствия какого-то значимого притока россиян в Беларусь для работы при отсутствии каких-то препятствий, напрашивается вывод об отсутствии видимого дисбаланса в этой сфере.

На мой тезис о Брестской крепости и спорности метафоры фронтира для обозначения позиции Беларуси Алексей ответил:

«Метафора фронтира может не нравится, её можно заменить термином Пограничье, только суть от этого не изменится, а вещи нужно называть своими именами».

Вопрос в том, может ли пограничье иметь свою субъектность? А если оно такую субъектность, безусловно, имеет в виде признанной и состоявшейся государственности, то может ли такой субъект оставаться пограничьем? Всё-таки не Азия, не XIX в. и не Большая игра Российской и Британской империй.

«Образ Брестской крепости приобретает трагический оттенок только тогда, когда ей не приходит помощь из тыла и она становится обречённой. Если же помощь и связь с тылом сохраняется, тогда крепость просто исправно выполняет сторожевую функцию».

Брестская крепость трагична, помимо остального, в силу невозможности её оборонять длительное время в контексте глобального противостояния, когда идут интенсивные боевые действия, а фронты широки, как страна моя родная. Комичным антиподом Брестской крепости в каком-то смысле может служить Прибалтика: сколько дополнительных контингентов НАТО там ни размещай, полоску суши невозможно оборонять, но можно делать вид, что бдишь, особенно в контексте отсутствия реальной российской угрозы.

Считаю символически значимым продолжение обсуждения проблемы идентичности Союзного государства Беларуси и России именно сегодня, 7 ноября, когда в Беларуси на государственном уровне празднуется день большевистской революции, в значительной степени предопределившей саму необходимость нынешнего разговора между нами как обладателями паспортов двух разных стран.

Станислав Бышок, сопредседатель Гражданской инициативы «Союз»