Десять лет назад Президент Кении Мваи Кибаки в окружении многочисленных журналистов и инвесторов заложил символический первый кирпич в строительство IТ-города Конге в 60 км от столицы Найроби. Журналисты тут же окрестили проект «силиконовой саванной» и рассказывали об амбициозных планах создать двести тысяч рабочих мест в сфере информационных технологий до 2030 года (первые 20 тысяч из которых должны были появиться еще в 2015 году). Этот город должен был стать «хабом» как для стартапов молодых африканцев по всему континенту (для обучения которых в Конге предлагали создать университет с уклоном в IТ), так и для солидных инвесторов из международных корпораций. «Этот город изменит правила игры в цифровой экономике», — оптимистично заявлял Кибаки.

Такие утопические проекты по развитию «силиконовой саванны» в последнее десятилетие появились и в других африканских странах: Технологический городок в столице Руанды Кигали, IТ-хаб в Браамфонтейне (пришедшем в упадок районе Йоганесбурга), IТ-город Seme в Бенине (стратегически расположен между столицей Бенина Котону и одним из крупнейших городов Африки — Лагосом).

Эти прожекты кажутся не слишком реалистичными (кроме разве что Браамфонтейна, где проект менее масштабный и уже частично реализован, и сама Южная Африка не зря на советских картах фигурировала в рубрике «развитых западных капиталистических стран»). В то же время определенные предпосылки для формирования таких утопических проектов в Африке есть, поэтому разговоры о развитии IТ-отрасли на самом бедном континенте не так уж и беспочвенны. Африка — самый молодой континент (средний возраст — всего 19 лет) благодаря высоким показателям рождаемости (4,4 ребенка на женщину) и относительно низкой продолжительности жизни (61 год для мужчин и 65 для женщин). Хотя показатели урбанизации самые низкие изо всех континентов (только 43,4% населения Африки проживают в городах), однако процент городского населения здесь растет быстро и уже в ближайшие годы перевалит за 50%. Поэтому мы имеем молодую и амбициозную рабочую силу, к которой IТ-сектор проявляет все больший интерес.

Африканские экономики также являются очень динамичными. За первое место по уровню роста ВВП с Индией и Китаем сегодня соревнуется Гана. Не отстают и Руанда, Танзания, Кот д’Ивуар и Эфиопия (в десятке мировых лидеров с ежегодным приростом ВВП более 7%), Гамбия, Бенин, Буркина-Фасо, Кения, Уганда и Сенегал (более 6%). Конечно, стартовые позиции у этих стран значительно хуже, чем у развитых экономик Запада, поэтому им еще есть куда расти, но положительная динамика привлекает инвесторов.

В 2018 году только 24,4% жителей Африки имели доступ к интернету, в противовес среднему показателю более 80% в развитых странах и более 45% в развивающихся странах. Однако эта статистика внушает оптимизм, если взглянуть на нее в динамике: количество охваченных интернетом на континенте выросло более чем в 10 раз по сравнению с 2,1% в 2005 году. Личный компьютер сегодня имеют 9,2% африканских домохозяйств (по сравнению с 3,6% в 2005 году). Подобные данные можно найти и по доступу к мобильным телефонам, где количество пользователей смартфонами растет быстрее всего именно на африканском континенте.

Правила игры технологический город Конге пока не изменил. Оказалось, что те две тысячи гектаров земли, которые власть поспешно выделила под проект, находились в коммунальной собственности местных племен. Те не были в восторге от технологических утопий, о которых их даже не считали необходимым проинформировать и от которых они не получат никакого гешефта, кроме возможности устроиться на работу уборщиками или дворниками. (Еще на этапе планирования города инвесторы уже начали беспокоиться, не приведет ли строительство Конге к появлению новых трущоб и неформальных поселений — перспектива очень даже реалистичная, учитывая, что новый город надо будет кому-то обслуживать, а население окрестных сельских поселений живет за чертой бедности).

Но пока с «игрой на равных» в глобальной цифровой экономике у Африки не складывается, тысячи молодых и амбициозных африканцев интегрируются в другой «утопический» прожект. Проект «Самасорс», который привлекает к цифровой экономике самые бедные слои населения из трущоб, лагерей для беженцев и жертв стихийных бедствий, ставит перед собой цель не только преодолеть бедность, «но и способствовать гендерному равенству и даже противодействовать изменениям климата» путем создания «достойного цифрового труда ». Он возник в 2008 году — одновременно с закладкой первого кирпича в Конге — но, в отличие от Конге, стремительно развивается и в 2016 году переквалифицировался из некоммерческого проекта в гибридную прибыльно-неприбыльную модель.

В лагере для беженцев Дадааб на востоке Кении (одном из крупнейших лагерей в мире, где сегодня находятся более двухсот тысяч беженцев из Сомали, Южного Судан, Демократической Республики Конго и других регионов Африки), «Самасорс» создал компьютерный центр, где беженцам предоставляют «микроработу»- задачи по описанию изображений или перевода коротких фраз для тренировки искусственного интеллекта. А бывшие дети-солдаты на Севере Уганды (около ста тысяч несовершеннолетних на сегодня привлечены к военным конфликтам в 18 странах мира, в частности в Южном Судане, Центрально-Африканской Республике и Демократической Республике Конго) при посредничестве «Самасорса» тегают изображения знаменитостей для банка фотографий Getty Images.

«Так много людей во всем мире живут в бедности не потому, что они не хотят тяжело работать, не потому, что они не имеют способностей или стремлений, а потому, что они отрезаны от экономических возможностей, говорит основательница проекта Лейла Джана, одна из самых влиятельных женщин до 30 лет по версии Форбс. — «Sama» означает «равенство» на санскрите, и это является ключевой ценностью моей нравственной философии».

Компания заявляет, что в среднем зарплата рабочих «Самасорса» в беднейших местах мира «выросла на 42% в первый год работы в проекте». Звучит впечатляюще — но что эта статистика означает? У беженцев или детей-солдат могло не быть вообще никаких источников дохода, поэтому любая работа для них выглядит как улучшение на все 100%. Если же речь идет о тех бедных, живущих на два доллара в день, то улучшение на 42% — это лишь 2,84 доллара вместо двух … Их услуги именно поэтому и популярны среди заказчиков, что из-за глобальных неравенств невысокая для европейцев или американцев зарплата для них является вершиной надежд. Готовность безработных граждан беднейших стран мира работать по гораздо более низким тарифам приводит также к инфляции зарплат в этом секторе, от которой страдают все рабочие. Эксплуатация в цифровой экономике — как и везде — возможна потому, что есть люди, для которых быть эксплуатируемыми — это в среднем на 42% лучше, чем не быть (и соответственно, чем остаться «оторванными от экономических возможностей»).

«Самасорс» гордо продолжает, что 51% их работников в странах Глобального Юга — женщины. Но это не так уж и хорошо, учитывая, какой времязатратной является работа на цифровых платформах, когда женщины и без того страдают от двойной нагрузки. Согласно исследованию рабочих и работниц цифровых платформ Африки и Азии, в среднем каждая из них тратит около 16 часов в неделю на неоплачиваемый труд по поиску заказов или получение доступа к интернету. Чтобы доход был достаточным для жизни, они должны быть готовы взяться за работу в любое время суток, держать при себе телефоны и не брать дополнительных подработок, чтобы не пропустить важного заказа с цифровой платформы. Также они нередко должны подстраиваться под расписание компаний-заказчиков с офисами в Европе или Северной Америке. Из-за различия часовых поясов это может означать работу в ночные часы, и именно женщины с детьми больше всего страдают от такого графика.

Как отмечает Миранда Холл в своем анализе подобной инициативы по привлечению палестинских беженцев к цифровой экономике (программа М2Work в секторе Газа при поддержке Всемирного Банка и компании Nokia), эти схемы трудоустройства в цифровой экономике работают не вопреки бедности, безработице или политической нестабильности, а благодаря ним.

По ее мнению, пропагандируемая этими проектами идея, что каждый может осуществить мечту «хипстеров-миллениалов» жить и работать где угодно и когда угодно, наталкивается на печальные реалии палестинской молодежи с самым высоким в мире уровнем безработицы (более 30%) и жестко регулируемым правом на передвижение даже в собственной стране и собственном городе. И хотя цифровая экономика может показаться волшебным решением этих проблем, ведь она якобы вне пространства и национальных рынков труда, она, наоборот, вписана в глобальные неравенства и воспроизводит исторические модели колониального доминирования и зависимости. Исследование 60 тыс. трансакций цифровой платформы Upwork, проведенное Оксфордским институтом по исследованию интернета, выявило четкий неоколониальный тренд: задачи по заказу клиентов из Австралии, Великобритании и США выполняли рабочие из Индии и Филиппин.

«Сегодня продуктивными можно сделать даже тела, лишенные политического существования и правовой защиты. На цифровых платформах люди работают как в тюремных камерах. Интеграция этих людей в глобальную экономику в роли дешевых аутсорсеров делает потребителей цифровых услуг зависимыми не только от Израиля или государства-реципиента беженцев, но также и от технологий. Подобно тюремно-индустриальному комплексу, который получает выгоду из неоплачиваемой или низкооплачиваемой работы заключенных, эти цифровые инициативы развиваются на фоне социальной и политической нестабильности и структурных деформаций на Ближнем Востоке», — заключает Миранда Холл.

И действительно, все чаще американские пенитенциарные заведения предлагают своим заключенным «микроработу» в цифровой экономике, связанную с вводом данных или работой с текстом. Этим летом GTL — компания, являющаяся одним из ключевых провайдеров телефонной связи и ряда других сервисов в тюрьмах страны — объявила о запуске учебных курсов, направленных на получение заключенными навыков цифровой работы, которые должны «помочь им воспользоваться теми возможностями трудоустройства, которые несет цифровая экономика». Еще более сюрреалистические вещи происходят в китайских тюрьмах. Так, «Гардиан» пишет о распространенности в тюрьмах на северо-востоке страны практики принуждения заключенных к игре в онлайн-игры ночью (в дополнение к физическому труду днем). Накопленную в результате этого игровую валюту и предметы, являющиеся ценными внутри игры, тюремные надзиратели продают за реальные деньги. Эта деятельность, которая называется «фарминг», является вообще чрезвычайно распространенной в Китае из-за доступности дешевой рабочей силы, скоростного интернета и дешевых компьютеров. По разным данным, до 80% «фармеров» находятся на территории этой страны.

Поэтому интерес «Самасорса» к «незадействованному потенциалу» в африканских лагерях для беженцев вписывается в более широкую глобальную тенденцию поиска все выгодных «локаций» для выполнения микроработы в цифровой экономике, пользуясь по максимуму ситуацией глобальных неравенств, политических нестабильностей, войн или стихийных бедствий.

Программы «Самасорса» стали успешными не вопреки структурным неравенствам и «отрезанности» африканцев от экономических возможностей, а благодаря этим неравенствам. И именно поэтому утопический проект технологического города «Конге» не стал успешным — ведь к предлагаемому Президентом Кении «изменению правил игры» вопреки имеющейся структурной логике глобальные игроки цифровой экономики не готовы. Конечно, интегрировать в эту логику многомиллиардные проекты вроде «Конге» без изменения правил игры возможно — и мы вполне можем себе представить антиутопию со стерильным высокотехнологичным стеклянным городом посреди саванны в окружении трущоб. Но это несет значительно большие риски, чем создать несколько «прибыльно-неприбыльных» инициатив с тренировки искусственного интеллекта в лагерях для беженцев.

Николай Федотов