Часть 1.

При Советской власти

Сам Дорофей Бохан так описывал начало жизни при Советской власти: «Работая, как журналист, в течение всей своей жизни, я не оставил пера и в то тяжелое время, когда к нам пришла “новая власть” – большевики.

Приблизительно за неделю до их прихода наш издатель В. И. Тасьман, никому не говоря ни слова о своих планах, самым добросовестным образом уплачивает всем сотрудникам газеты “Минский Голос” и наборщикам своей типографии – за неделю вперед и заявляет, что едет в Ригу… лечиться.

Зная и видя, что он совершенно здоров, мы, конечно, недоумевали. Но издатель лучше нас был осведомлен и знал, что делал. <…> Через несколько дней я прихожу в редакцию на работу, “делать номер” – и нахожу в кабинете редактора заседание: собрались все наборщики, ждали меня. Было также два или три сотрудника.

Не буду подробно рассказывать, что говорилось, но дело свелось к тому, что В.И. Тасьман с семьей уехал, бросив все на произвол судьбы, и мы, если пожелаем, можем продолжать свою газету сами, на коллективных началах, либо закрыть ее.

Решили вести».

При большевиках «Минский голос» продержался недолго. Вскоре газета была закрыта, а Бохану предложили должность «в канцелярии Наркомпроса Белорусской Республики», которая разместилась в так называемом Архиерейском доме (ныне – минский проспект Независимости, 24). Нарком А.Г. Червяков назначил Бохана в издательский отдел, где одновременно с ним работали также Вацлав Ивановский и Северин Людкевич; первый впоследствии стал бургомистром оккупированного нацистами Минска, второй в 1932-33 гг. занимал пост министра сельского хозяйства Польши. Непосредственной начальницей Бохана в отделе стала ветеран «Земли и воли», одна из организаторов I съезда РСДРП и переводчица Маркса Е.А. Гурвич.

Бохану доверили издание учительского журнала на трех языках – русском, белорусском и идише. Успел выйти один номер этого журнала. «Жили мы дружно, – вспоминал Бохан. – Разговоры велись самые антикоммунистические. Комиссар Червяков, сам бывший народный учитель, проявлял в то время даже известный либерализм». Вероятно, свою роль сыграл и тот факт, что Червяков в прошлом тоже был офицером русской армии.

Помимо работы в Наркомпросе, Д.Д. Бохан занимался также общественной деятельностью. Он руководил Союзом православных приходов Минской епархии, тесно сотрудничал с епископом Слуцким Мелхиседеком (Паевским). Именно Бохан организовывал в 1919 г. знаменитые крестные ходы, о которых вспоминал протоиерей Б.Васильев: «В особенности верующим запомнились крестные ходы, предводительствуемые Мелхиседеком. Они совершались с Крупецкой иконой Божией Матери. Торжественная процессия всегда останавливалась перед Свято-Екатерининской церковью… Здесь служился перед иконой торжественный молебен…»

Благодаря атмосфере неопределенности и «временности» новой власти на своей должности Бохану удавалось сделать немало. Об одной своей инициативе 1919 г. сам он вспоминал двадцать лет спустя:

«Союз постановил организовать обучение детей Закону Божьему частным порядком, вне школ, откуда религия уже была изгнана. О. Павловский, кафедральный протоиерей, предложил для занятий ризницу Собора, где дети могли бы заниматься по особому расписанию. Но это оказалось невозможным: контрреволюционные собрания не допускались…

Что было делать?

Посоветовавшись с владыкою, я решил рискнуть: отправился с докладом и с готовой для подписи бумагой к Червякову.

– А, товарищ Б., что скажете?

Только я заговорил об уроках религии, как он меня прервал:

– Это ведь ваша штука с архиереем – крестный ход в Крупцы, с этой, якобы чудотворной иконой?

– Причем же тут я? Это союз приходов организовал, а советские власти разрешили…

Червяков рассмеялся:

– Толкуйте о разрешении! Если бы не железнодорожники и не их охрана из нескольких сот человек – добром бы не кончилось.

– Но ведь кончилось хорошо – и слава Богу!

– Отучайтесь вы от этого Бога!..

А сам смеется. И я рискнул.

– Товарищ комиссар, я пришел просить вас разрешить нам частным образом заниматься Законом Божиим.

– Что? Чтобы я разрешил?

– Да ведь никто и знать не будет! В Соборе… Ведь молиться же можно… Это – чтобы только не разгоняли…

И к моему удивлению – Червяков бумагу подписал. Благодаря этой “охранной грамоте” уроки Закона Божия продолжались много месяцев».

Надо сказать, что заниматься подобной деятельностью в советском Минске было весьма небезопасно. Недаром в церковно-приходской летописи, которую вел протоиерей о. Иоанн Пашин, обстановка в городе описывалась так: «Репрессии со стороны большевиков, особенно в Минске, усиливаются. Бесконечные аресты и частые расстрелы. Город стонет». В конце концов подвергся репрессиям и издательский отдел канцелярии Наркомпроса. В мае 1919-го были арестованы и отправлены в Смоленск В. Ивановский и С. Людкевич. Бохан арестован не был и с советскими госучреждениями не эвакуировался, он оставался в Минске и при поляках.

Подобные резкие повороты судьбы удивляют сегодня, но выглядят, увы, обыденными в годы постоянных перемен и потрясений. Например, Янка Купала, при большевиках служивший в библиотеке Наркомпроса и тесно общавшийся с Боханом, тоже провел оккупационные 1919-20 годы в Минске, при этом весьма активно печатаясь в  том же «Минском курьере» и занимая пост вице-председателя Временного Белорусского национального комитета. Провели год при польских оккупантах такие известные в Белоруссии деятели культуры и науки, как Е. Карский, Е. Мирович, В. Игнатовский, А. Смолич, М. Чарот, Б. Тарашкевич, А. Гарун; что характерно, впоследствии этот «год при поляках» никак не сказался на их советской карьере.

А вот на карьере Бохана – сказался. Возможно, сыграли роль его происхождение (потомственный дворянин, сын царского генерала, сам офицер царской армии, домовладелец), возможно – то, что в оккупированном Минске он был гласным городской думы. Так или иначе, после возвращения в Минск красных осенью 1920 г. Бохан подвергся аресту. В декабре 1920 г. Бохан сбежал в Вильну, которая тогда являлась столицей марионеточного государственного образования Срединная Литва, фактически подконтрольного Польше.

Бохан писал об этом побеге в газете «Виленское утро» (16.02.1921): «Когда, на Рождество 1920 года, мне удалось бежать из советского рая, я, набросившись в Барановичах на газеты, с искренним изумлением прочитал в варшавской «Свободе» о том, что вся Белоруссия находится в огне восстания. Я прибыл из Минска, где было, правда, уже голодновато, было холодно, был террор чрезвычайки – но ни о каких восстаниях не было речи».

Леонид Головач